[1825]

РАЗМЫШЛЕНИЯ В ДЕНЬ ОТЪЕЗДА

Откуда эта горечь? Что со мной такое?Я снова возвращаюсь в стылые покоиИ одичалым взором, смутный и смятенный,Прощально озираю дружеские стены;Они глухою ночью и в часы рассветаВнимали терпеливо горестям поэта.Я подхожу к окошку, где стоял подолгу,Высматривая что-то тщетно и без толку,И отхожу, прискучив зрелищем проулка,И эхо в целом доме отдается гулко;Я двери отворяю и снова затворяю,И с маятником мерным шаги свои сверяю,И слышу – где-то шашель древесину точит;Видать, к своей подруге проточиться хочет.Утреет. Заждались настырные возницы.Что ж! Забирайте книги, вынесем вещицы.Пошли! Опальный странник, встречен без участья,Уеду восвояси без напутствий счастья.Пускай покину город, и пускай в тумане,К пришельцу безучастны, сгинут горожане.Пускай не огорчатся, всхлипнув простодушно,Мне, говоря по чести, слез ничьих не нужно.Так над раздольным лугом, золотым и щедрым,С увядшей ветки сорван нетерпеливым ветром,Цветок летит засохший, утлый и гонимый,И розы он коснется, пролетая мимо,И хочет вечно длить случайное свиданье,Но ветер засвистит и длит его скитанье:Так среди улиц шумных я, пришелец странный,Носил чужое имя, облик чужестранный;И многих дев прелестных занимал прохожий,На местных сердцеедов чем-то непохожий.Цветного мотылька поймают дети в полеИ, наигравшись всласть, кричат: лети на волю!Летим же! коли перья сберегли для лёта:Летим! И поклянемся не снижать полета!Когда-то, покидая отчую округу,И молодых друзей, и пылкую подругу,Я словно бы летел на рысаках крылатых,Мелькали меж дерев платочки провожатых;Я плакал! Слезы льет порывистая младость;А нынче стар я стал, и плакать мне не в радость.Смерть молодым легка. Мы уповаем святоОстаться жить в сердцах невесты, друга, брата;Но лживый свет познав, живет старик согбенныйИ свой провидит гроб, покинутый и тленный,И знает, что надежду тешить нету нужды…Довольно! Мне пора! Простимся, город чуждый!И с богом! Кто задержит гробовые дроги?Их не проводит взглядом путник на дорогеИ, воротясь домой, слезинки не уронит,Услышав, как бубенчик в дальнем поле стонет.

К ЛАУРЕ

Едва явилась ты – я был тобой пленен.Знакомый взор искал я в незнакомом взоре.Ты вспыхнула в ответ, – так, радуясь Авроре,Вдруг загорается раскрывшийся бутон.Едва запела ты – я был заворожен,И ширилась душа, забыв земное горе,Как будто ангел пел, и в голубом простореСпасенье возвещал нам маятник времен.Не бойся, милая, открой мне сердце смело,Коль сердцу моему ответило оно.Пусть люди против нас, пусть небо так велело,И тайно, без надежд, любить мне суждено,Пускай другому жизнь отдаст тебя всецело,Душа твоя – с моей обручена давно.

* * *

Я размышляю вслух, один бродя без цели, Среди людей – молчу иль путаю слова.Мне душно, тягостно, кружится голова.Все шепчутся кругом: здоров ли он, в уме ли?В терзаниях часы дневные пролетели.Но вот и ночь пришла вступить в свои права.Кидаюсь на постель, душа полумертва.Хочу забыться сном, но душно и в постели.И я, вскочив, бегу, в крови клокочет яд.Язвительная речь в уме моем готова.Тебя, жестокую, слова мои разят.Но увидал тебя – и на устах ни слова.Стою как каменный, спокойствием объят!А завтра вновь горю – и леденею снова.

* * *

Как ты бесхитростна! Ни в речи, ни во взореНет фальши. Ты сердца влечешь не красотой,Но каждому милы твой голос, облик твой,Царицей ты глядишь в пастушеском уборе.Вчера текли часы в веселье, в песнях, в. споре,Твоих ровесниц был прелестен резвый рой.Один их восхвалял, и порицал другой.Но ты вошла – и все, как в храме, смолкло вскоре.Не так ли на балу, когда оркестр гремелИ буйно все неслось и мчалось в шумном зале.Внезапно танца вихрь застыл и онемел,И стихла музыка, и гости замолчали,И лишь поэт сказал: «То ангел пролетел!»Его почтили все – не все его узнали.

СВИДАНИЕ В ЛЕСУ

«Так поздно! Где ть был?» – «Я шел почти вслепую:Луна за тучами, и лес окутан тьмой.Ждала, скучала ты?» – «Неблагодарный мой!Я здесь давно – я жду, скучаю и тоскую!»«Дай руку мне, позволь, я ножку поцелую.Зачем ты вся дрожишь?» – «Мне страшно – мрак ночной,Шум ветра, крики сов… Ужели грех такой,Что мы с тобой вдвоем укрылись в глушь лесную?»«Взгляни в мои глаза, иль ты не веришь им?Но может ли порок быть смелым и прямым?И разве это грех – беседовать с любимым?Я так почтителен, так набожно смотрюИ так молитвенно с тобою говорю,Как будто не с земным, а с божьим херувимом».

* * *

Осудит нас Тартюф и осмеет Ловлас:Мы оба молоды, желанием томимы,И в этой комнате одни, никем не зримы,Но ты – в слезах, а я не поднимаю глаз.Гоню соблазны прочь, а ты, ты всякий разБряцаешь цепью той, что рок неумолимыйНести назначил нам, – и мы, судьбой гонимы,Не знаем, что в сердцах, что в помыслах у нас.Восторгом ли назвать иль мукой жребий мой?Твои объятия, твой поцелуй живойУжель, о милая, могу назвать мученьем?Но если в час любви рыдаем мы с тобойИ если каждый вздох предсмертным стал томленьем,Могу ли я назвать все это наслажденьем?