– Значит, кармы нет?

– Есть отрицательный материально-энергетический балласт, который влияет на твое настоящее и может повлиять на твое будущее, но это не означает, что это будущее неотвратимо, что «такова твоя карма» и ничего с ней не поделаешь. Ты можешь изменить свое будущее, если видишь подстерегающую тебя опасность. Если ты заметил, что под карнизом свисают огромные сосульки – отойди к обочине или перейди на другую сторону улицы. Если надвигается ураган, спрячься в укрытие. Эти примеры тривиальны, но для любой ситуации неизменно одно: способность видеть и понимать – то есть те самые умения, о которых мы толкуем на каждой встрече. Ты – человек…

– И это звучит гордо.

– Это звучит глупо – во всяком случае, в твоем исполнении. Макс, дорогой, никогда не думай о будущем, как о чём-то предопределенном. Это – путь уныния, путь отчаяния, путь страха. Кармы нет, но есть человеческая воля, есть вера, есть божественная любовь, которая слишком сильна, чтобы позволить тебе пассивно катиться к неотвратимому исходу.

Билл встал со скамейки и посмотрел на меня сверху вниз.

– Запомни: вера в неизбежность – это неверие в Бога. Ты, вроде бы, понимаешь это умом – теперь тебе нужно совершить простой и чрезвычайно важный шаг: начать демонстрировать это в своей жизни.

– Легко сказать!

– И еще легче сделать это. Стоит только начать! Вскоре ты привыкнешь, а привычка, как известно, становится второй натурой.

Я не успел ничего возразить, потому что ангел исчез, прежде чем я сумел произнести что-либо членораздельное. Но я уже привык к его непредсказуемым появлениям и исчезновениям.

Кстати, мысль о том, что момент его исчезновения плохо предсказуем, пришла мне в голову впервые.

Лазурь и чернила

Глава пятнадцатая, в которой Билл и Макс беседуют о разуме.

Демонстрировать что-либо новое в своей жизни мне было некогда: каждый день Лиз взахлеб рассказывала о своем очередном плане – нарожать кучу детей, купить большой дом, ездить вместе по всему миру. Я нырял в эти волны, набрав побольше воздуха и надеясь не захлебнуться. Мой слабый умишко просто не мог понять, что это были не планы, а волны радости, на которых моя обожаемая спутница каталась с мастерством классного серфингиста.

Но понял я это позднее, а в тот день, о котором пойдет речь, я пребывал в растрепанных чувствах и к вечеру запросил очередной встречи с Биллом.

Ангел сразу повел меня в «новые пределы», и вскоре мы уже шагали по хрустящей розовой гальке. Однако, к моему удивлению и некоторой досаде, очаровательные белые скамейки исчезли. Досады было куда больше, чем удивления: в тот день мне хотелось просто сидеть, вместо того чтобы бродить по аллеям, пусть даже исключительной красоты.

Собственно, красотой полюбоваться тоже не удалось. Не успели мы дойти до клумбы, как Билл повернул назад, к кустам. Битый час, ни разу не присев, мы болтались, как два челнока, не доходя ни до одного, ни до другого конца аллеи.

Настроение, испорченное после утреннего разговора с Лиз, опустилось еще на пару градусов.

– Да ла-адно тебе хандрить, – пропел Билл и хлопнул меня по плечу. От этого дружеского утешения плечо сразу заныло, и настроение испортилось окончательно. Я начал вспоминать свои бесконечные унижения, свои многочисленные неудачи, и острая, пронзительная жалость к себе защипала во всех возможных местах и брызнула из глаз совсем уже постыдными слезами.

Билл остановился и по-отечески вытер мне глаза бумажной салфеткой:

– Давай, выкладывай, что там такое стряслось.

Но выговорить мне ничего не удалось. Пришлось пару раз высморкаться и сделать несколько судорожных вдохов, прежде чем у меня снова прорезался голос.

– Я ничего не понимаю. Вот, вкратце, и всё.

– Так-так, замечательно. – Ангел, казалось, действительно был очень рад моему ответу. – Это нас устраивает. Ты ведь помнишь: «Я знаю, что я ничего не знаю?» Применительно к нашему случаю: «Я понимаю, что я ничего не понимаю». Здесь важно то, что в обеих формулировках – подспудная готовность пересмотреть некоторые взгляды, постараться увидеть вещи по-новому. А раз так, раз ты пришел на нашу встречу с этим признанием, самое время поговорить о разуме.

– А присесть можно? – взмолился я.

– Нет, лучше сохранять движение. Оно больше способствует усвоению. Могу тебя заверить: вскоре ты забудешь о своей усталости.

Я в этом сильно сомневался, но спорить не стал – просто не было сил. Уныло плетясь за Биллом, я начал выслушивать его очередные сентенции. Правда, вскоре я и впрямь забыл о том, с чего началась та встреча, да и весь тот день.

– В отличие от смерти, тема разума является обязательной для всех наших подопечных, на какой бы сфере они ни находились. На этой теме ломают копья многие, потому что мало кто умеет абстрагироваться от того инструмента, которым мы все пользуемся. А без этого абстрагирования, без возможности взглянуть со стороны, невозможно ни объяснить феномен разума, ни сделать правильные выводы о его роли.

Мы уперлись в кусты, перед которыми Билл на мгновение застыл с опущенной головой, а затем снова зашуршали галькой в обратном направлении.

– Если брать только одно из возможных определений, то разум – это интерфейс.

– Между чем и чем?

– Конечно же, между внешним миром и духом.

– Но если дух – вершина иерархии, на кой ему сдался этот внешний мир? Наслаждался бы сам с собой и не лез в это болото.

– Это невозможно. Основной атрибут чистого духа – любовь, а любовь стремится всё улучшить, усовершенствовать, осветить. К сожалению, для чистого духа физический мир нереален, поэтому и нужен некий инструмент, обеспечивающий связь и посреднические функции с низшим уровнем.

– То есть разум как бы сообщает духу, что у нас здесь происходит? Что-то вроде перископа?

– Скорее, глубоководного батискафа.

Билл надул щеки и вытаращил глаза. Я не мог не улыбнуться.

– Погружаясь в глубины физического мира, этот разумный батискаф позволяет получать чрезвычайно важный для духа опыт. Опыт уникален, незаменим и неотъемлем от эволюции. А получить его можно только чувственным путем, только «на глубине».

Передо мной возникла картина батискафа, опускающегося на всё большую глубину. Исчезли яркие блики солнца на поверхности воды, лазурь уступила место мутным чернилам, а вместо игривых стаек плотвы появились студенистые слизни.

– Да, всё правильно, – заявил Билл, который, как оказалось, шел рядом с закрытыми глазами, просматривая ту же самую картинку. – От радости общения – до подсознательных глубин страха.

Из батискафа поднимались куда-то наверх пузырьки воздуха, сразу же исчезая в этой гигантской чернильнице.

– Но это – только одна из функций, – продолжил ангел. – Информацию ведь нужно передать не только наверх, но и вниз. И вот тут-то начинаются главные проблемы. Дело в том, что разум чрезвычайно редко способен осознанно воспринимать водительство духа, то есть понимать свое промежуточное, подчиненное положение. В большинстве случаев он видит себя вершиной иерархии, начальником, полностью игнорируя слабые импульсы духа.

– Так, может, нужно просто усилить эти импульсы, и всё наладится?

– Молодец! Теперь только подскажи, как именно.

Я молчал, не зная, что предложить моему наставнику.

– Над этой проблемой дух бьется с тех пор, как во вселенной возникла эволюция. Представь себе, его возможности ограничены. Это может показаться тебе странным, но ограничения введены самим духом. Первое и главное из них называется «сохранение за разумом свободной воли».

– То есть, разум волен делать, что хочет?

– Скажем так: что хочет – из того что может. К сожалению, хочет и может он достаточно для того, чтобы навредить телу, обмануть самого себя и отвергнуть дух.

– Отвергнуть? Разве дух – не вершина нашей триады?

– Ты прав: отвергнуть дух трудно, но его можно с успехом игнорировать. И продолжать заниматься этим можно очень долго – зачастую всю жизнь.