Префект фон Штернгольдт стоял на балконе и глядел на лужайку из искусственной зелени, раскинувшуюся перед его особняком. В центре лужайки находился роскошный фонтан. Фонтан испортился еще в позапрошлом году, но у князя все никак не доходили руки заняться им. Вот и сейчас префект глядел на фонтан и попивал коньяк. Вообще за последний десяток лет князь Бернар фон Штернгольдт не расставался с алкоголем ни на один день. Но выпивка не спасала, она лишь усиливала его душевные страдания. Он все никак не мог понять, что же он сделал неправильно тогда, с самого начала, почти десять лет назад.

Десять лет назад он стал префектом. Десять лет назад он впервые увидел ее. И влюбился, с первого взгляда влюбился. Они были словно созданы друг для друга. Все началось в тот дождливый вечер. Она по привычке сидела на подоконнике, наслаждаясь шумом падающей с небес воды. Перед глазами вновь встала полузабытая картина, от которой защемило сердце и к глазам подступили слезы: настежь распахнутое окно, полумрак ее комнаты, одинокая точеная фигурка в коротком черном гипюровом платье, из-под которого так соблазнительно выглядывает кружево чулок.

Она сидит на подоконнике, опираясь спиной на раму окна, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. За окном шумит проливной дождь, и не просто дождь, а ливень, вода стеной падает с бесконечных свинцово-черных небес. Он вошел, присел на пол у ее ног. Они молчали. Им так много можно было рассказать друг другу, но они молчали. Целый час они сидели молча, он – на ковре, она – на подоконнике. Внезапно молния расколола небо, прогремел гром. Она рефлекторно вздрогнула. И тогда он спросил ее, о чем поет дождь. Она смущенно улыбнулась, сказала, что в этой музыке каждый найдет что-то свое. «А что ты находишь в ней?» – спросил он. Она задумалась. Он не торопил с ответом.

– Удары сердца твердят мне, что я не убит, сквозь обожженные веки я вижу рассвет; я открываю глаза – предо мною стоит великий ужас, которому имени нет. Они пришли как лавина, как черный поток, они нас просто смели и втоптали нас в грязь. Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок – они разрушили все, они убили всех нас. И можно тихо сползти по горелой стерне, и у реки, срезав лодку, пытаться бежать; и быть единственным выжившим в этой войне – но я плюю им в лицо, я говорю себе «встать!». Я знаю то, что со мною в этот день не умрет. Нет ни единой возможности их победить. Но и мне – право на то, чтобы видеть восход; у них – вообще нет права на то, чтобы жить. И я трублю в свой расколотый рог боевой, я поднимаю в атаку погибшую рать, и я кричу им «вперед!», я кричу им «за мной!». Раз не осталось живых, значит – мертвые, встать![5] – чуть слышно, с чувством продекламировала она.

Хлопнула дверь, оборвав его воспоминания. Он обернулся. Это был Альфан. Телохранитель прошел на балкон, встал рядом с князем.

– Все о ней грустишь? – спросил он.

Фон Штернгольдт вновь поразился этой способности Альфана интуитивно чувствовать мысли и переживания других людей.

– Да, – ответил князь. – Скажи, Симон, тебя не посещают подозрения?

– Какие? – насторожился телохранитель.

– Мне в последнее время кажется, что у нас в префектуре нечисто, – сказал князь.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Альфан.

– Я подозреваю, что среди нас завелся червь, – сказал фон Штернгольдт. – Маленький отвратительный червяк, подтачивающий изнутри сердцевину системы.

– Не может быть! – воскликнул Альфан.

Фон Штернгольдт удивленно уставился на него – впервые за все время их знакомства Альфан проявил хоть какие-то эмоции.

– Может, друг мой, вполне может, – сказал князь. – Вспомни М-2. Там крот работал три года, прежде чем его вычислили.

– Почему ты так решил? – спросил Альфан.

– Слежку за Дике организовали так, будто имели доступ к досье, а оно, как ты знаешь, храниться в моем компьютере, – сказал префект. – Нападение на колонну организовывали, зная время, место – абсолютно все. Даже количество машин сопровождения. Вопрос в том, кто это мог быть?

Альфан задумался.

– Да, – произнес он, спустя несколько минут. – Штурмовиков подозревать бессмысленно – они отчитываются перед Службой Безопасности, как и ты, и Вернер со своими людьми. А вот инспектор Шони… как-то интересно совпали по времени все наши неприятности с его приездом. Практически с ювелирной точностью. И Отто ван Риберг жаловался на слежку аккурат в день его приезда…

Князь внимательно смотрел на своего телохранителя.

– Постой, Бернар, уж не меня ли ты подозреваешь? – спросил Альфан.

Фон Штернгольдт промолчал, не найдя, что ответить.

…По небу медленно проплывали разрозненные обрывки дождевых туч. Протяжно выл ветер. Было необычайно холодно – несмотря на то, что было лето, морозный воздух пробирал до самых костей. Ни одной звездочки не горело на небе, ни одной. По земле струился плотной рекой белесый туман. Временами моросил мелкий дождик.

Здания городской психиатрической клиники находились на окраине города, вдалеке от жилых кварталов. К этому времени дома уже изрядно обветшали, а год назад три корпуса признали аварийными и освободили, переселив немногих пациентов в четвертый. Впрочем, казалось, что пациенты этому даже рады.

В пустом здании звуки шагов разносились по всем этажам, гулким эхом отдаваясь в самых дальних закоулках. Четыре года назад Стоун сдал свой полицейский значок и служебный пистолет, и вышел на пенсию. Очень быстро осознав, что пенсией сыт не будешь, он устроился работать охранником в психиатрический стационар. И вот он уже четвертый год каждую ночь честно стаптывает свои ботинки, осматривая один за другим брошенные корпуса клиники.

Поначалу он не придавал значения жалобам психов, живущих в этих корпусах. Мало ли чего могут навыдумывать себе шизофреники, которые рисуют собак и кошек с танковыми гусеницами вместо конечностей? Потом кто-то стал воровать сильнодействующие лекарства. Провели внутреннее расследование, но вычислить вора так и не смогли. А когда три корпуса освободили, Стоун обрадовался, что теперь работы будет меньше, но радость его была недолгой. По ночам кто-то ходил по брошенным зданиям. Звуки шагов, темные силуэты в окнах – видели многие охранники. Иногда, примерно раз в четыре месяца, в одном из корпусов кто-то терзал собак и кошек. Всякий раз охрана прочесывала здание сверху донизу, но ни разу никого не обнаружила. Зато в одной из комнат корпуса неизменно находились горящие свечи, нарисованная на стенах и потолке кровью сатанинская символика, выпотрошенные тушки зверей. После этого Стоун вытребовал у начальства приобрести для охраны огнестрельное оружие.

По округе поползли зловещие слухи о психушке, которую облюбовала сатанинская секта. А на той неделе в парке совсем недалеко от клиники пропали двое молодых людей – парень и девушка. Они вместе учились в университете и после занятий решили прогуляться в парке, потом пойти в кино. На третий день полиция осмотрела весь парк, кинологи с собаками обнюхали каждый куст, но нашли только сумочку девушки с оборванным ремешком.

Стоун осмотрел все этажи и направился в цоколь. Там находились морг и небольшой медицинский склад, а под цоколем – большое бомбоубежище, построенное на случай ядерной войны. Туда Стоун уже спускался пару раз, впервые – когда только пришел сюда работать, из чистого любопытства, и второй раз – вчера, когда надеялся обнаружить возможные следы пропавших парня и девушки. Но все тщетно. Бомбоубежище было целым лабиринтом из ходов и галерей, обойти его в одиночку – задача непосильная.

Стоун миновал несколько комнат для особо опасных пациентов и толкнул дверь, ведущую на склад. К его удивлению, она распахнулась. Этого не могло быть – сразу же, как только заступил на смену, Стоун обошел все свое хозяйство, в том числе и склад – он лично отпирал и запирал дверь. Ошибки быть не могло. Он достал из кобуры пистолет, взял оружие наизготовку, толкнул дверь ногой и медленно вошел. Под ноги с громким мяуканьем бросилась кошка. Споткнувшись о его туфли, она в один прыжок покрыла расстояние до двери и прошмыгнула под ней.

5

Оргия праведников, «Последний воин мертвой земли».