РЯБИНА

Антонине Баевой

Рябина! Чья же ты судьбина? В кого красна и высока? Увидишь, выдохнешь: — Рябина… Не сразу вспомнишь, как горька. Уже и речка леденеет. И снег не в шутку собрался. Одна рябина знай, краснеет. Знай, красит темные леса. И все кого-то согревает, кому-то издали горит. А то, что горько ей бывает, про то она не говорит.

«Не потому, что я за все в ответе…»

Федору Сухову

Не потому, что я за все в ответе, Не оттого, что я во всем права, Но все, что ни случается на свете, На свой аршин я меряю сперва. И я — не испугаюсь и не спрячусь. И я — не из героев, а не трус. И я с неправды досыта наплачусь, Но все равно до правды доберусь. И я, как ты, крута и своевольна: Умру — не отступлюсь от своего. Но кто бы ведал, как бывает больно, Когда ты прав, а рядом — никого! Когда тебе больней и тяжелее И подступает «быть или не быть», Я каждый раз тоскую и жалею, Что не тебя мне выпало любить. Что, о тебе, печалясь и страдая, И наряжая в белое сады, Не женщина, а песня молодая Опять тебя уводит от беды. Ах, как тебе светло бывает с нею! И как она печальна и нежна! Но знаешь ты: она другим нужнее. И выпускаешь песню из окна. И нам ли плакать, что идет по свету Единственная милая твоя! Пусть кто-то злой сказал, что у поэтов Из глаз не слезы — строчки в два ручья. Уж коли так, то пусть — горьки и долги, Берут исток у этих грустных глаз Не два ручья — две будущие Волги, Вдоль щек твоих бегущие сейчас. Я выдумала, знаю, Волги эти. И ты — не плакал. Знаю. Неправа. Не обижайся. Просто все на свете На свой аршин я меряю сперва.

НАТАШЕ ЛАВРЕНТЬЕВОЙ

Проходит все. Пройдет и горе. Отплачет мать. Уйдут друзья. Но есть под Сталинградом море — живая молодость твоя. Оно отныне — и навеки! Оно несет за валом вал! Оно поет о человеке, который море создавал. О том, который жил в палатке, терпел к стужу, и жару, ходил в бураны по канатке, как по персидскому ковру; он останавливает реки и просто водит самосвал… Писала ты о человеке, который море создавал. Я это море тоже знаю. И в этом море есть одна — зеленоглазая, степная, твоя — Наташина волна. Над ней, крича, летают чайки, в нее с прибрежной высоты весной глядят неумирайки — степные чистые цветы. Гидрострвй, 1958

ВАЛЕНТИНЕ ТЕРЕШКОВОЙ

С давних пор, застенчивых и милых, У кого в России ни спроси, Именами пташек легкокрылых Величали женщин на Руси. За терпенье, верность и осанку И за то, что до ночи в труде, Звали их «лебедушки», «касатки», Звали их голубками везде. Я сегодня думаю о многом. …В сапогах солдатских, все в пыли, По земным недевичьим дорогам Наши Чайки к космосу пришли. Был их путь нелегок и некраток: В Польше, на Дунае, у Карпат На подбитых крыльях плащ-палаток Русские касаточки лежат. Но вдали от грозного металла, Нам на счастье и назло врагу, Маленькая Чайка вырастала На высоком волжском берегу. Выросла! За Родину готова В бой и в труд, и в дальние края… Здравствуй, Чайка — Валя Терешкова! Здравствуй, гордость женская моя!

«У смерти тоже есть свои порядки…»

Ю. Окуневу

У смерти тоже есть свои порядки. Ну, что ж, умру когда-нибудь и я. Меня положат в зале «Волгоградки» — Тогда уж воля будет не моя! И кто-нибудь, всегда на все готовый, Создаст двухцветный траурный уют И с чувством скажет горестное слово По принципу — «лежачего не бьют»! И все узнают, как «жила я мало», Как я «еще бы жить да жить могла», Какие я «шедевры» написала, Какая я «хорошая была»!.. Ах, щедрый автор смертных разговоров, Он так доволен — речи вопреки, — Что я ушла в дорогу, о которой Не пишут путевые дневники. Что от плохих стихов не затоскую, Что на собраньях слова не прошу, И никого-то я не критикую, Убийственных рецензий не пишу! Не верьте тем, кто скажет надо мною Высокие надгробные слова! Какой была — а я была иною — Сама скажу, покуда я жива. А я, как все: и плакала, и пела, Стыдилась плакать и любила петь. А я гораздо больше не успела, Чем было мне доверено успеть. Я жизнь люблю. Я, и прощаясь с нею, Ищу дорог и радуюсь весне! Я жить стараюсь проще и честнее, Чем после смерти скажут обо мне.

«Поэты пишут…»

Поэты пишут: «Посвящается…» Все чаще пишут. Почему? Как будто кто-то с кем прощается и все, в чем перед кем-то кается, сказать торопится ему. Как будто кто-то не надеется на все, чем властвовал вчера. Не благоденствует: — Успеется! А точно чувствует: — Пора. Что впереди — звезда неясная иль тот последний, смертный бой? Но все святое, все прекрасное успеть отдать, не взять с собой. Вот мы и пишем: «Посвящается…»