«Нет, я не виновата…»

Нет, я не виновата. Не слаба. И не сужу, как в молодости, строго, Но это — не любовь. И не судьба. А просто — снова трудная дорога. Ну что ж, давай присядем перед ней и скажем то, о чем пока молчали — что оба мы красивей и сильней, чем друг о друге думали вначале.

РУЧЕЙ

Заблудишься, к ручью лесному выйдешь, присядешь на лесине иль на пне, и сразу тропку из лесу увидишь и всю себя увидишь в глубине. Исхлестанные папоротником ноги. И руки от усталости дрожат. А годы, и обиды, и тревоги на самом дне, как камушки, лежат. И кто в ту глубину не заглядится — себя не передумает над ней? Да только поздно — солнышко садится, да и ручьи к закату холодней! …Спасибо, жизнь: учила — научила! Такой ручей ты мне приберегла, что я прошла и ног не замочила, а все, что надо, разом поняла. Самой-то мне бы век не догадаться, не подойди я к этому ручью, что нету сил ни биться, ни сдаваться, что время соглашаться на ничью. Как тихо!.. Ни тревог. Ни затемнений. Не плачут, не тоскуют и не ждут… Но раны от проигранных сражений больней болят и медленнее жгут.

«Все падает, падает с неба…»

Все падает, падает с неба, пуржит и пуржит на ходу. Давно уже не было снега такого, как в этом году… Дороги, кусты и заборы заносит за десять минут. Его проклинают шоферы, его трактористы клянут. На хлопья, летящие с неба, глядят, как на злого врага. Но знают: к высокому хлебу высокие эти снега! …Все падает, падает с неба, дороги в узлы завязал. Давно уже не было снега такого, чтоб за сердце взял! Чтоб так серебрился лучисто, чтоб так замирало в груди — тревожно и больно, и чисто, как будто вся жизнь впереди.

«Люди ли так захотели…»

Люди ли так захотели, вздумалось ли февралю — только заносят метели все, что я в жизни люблю. Только шагни за ворота — вот они, белые, тут! Плакать, и то неохота, так они чисто метут. Что ж ты не взглянешь открыто? Что уж, таи не таи — белыми нитками шиты тайны мои и твои.

«А где мне взять такую песню…»

Г. Ф. Пономаренко

А где мне взять такую песню — и о любви, и о судьбе, и чтоб никто не догадался, что эта песня — о тебе? Чтоб песня по свету летела, кого-то за сердце брала, кого-то в рощу заманила, кого-то в поле увела. Чтобы у клуба заводского и у далекого села, от этой песни замирая, девчонка милого ждала. И чтобы он ее дождался, прижался к трепетным плечам… Да чтоб никто не догадался, о чем я плачу по ночам.

«Ах, бабье лето…»

Ах, бабье лето — слезы на полсвета! И горько хорошеют зеленя… Я не хочу, чтоб все прошло, как лето, но кто об этом спрашивал меня? И первый снег хозяйничает снова. И снегу не противится трава. А вот из песни выкинули слово, а песня эта все-таки жива. Так что гадать — что не было, что было, надеяться — что было, так пройдет, когда о том, что я тебя любила, на всю Россию Зыкина поет!

ЖЕЛАНЬЕ

Уж я бы тебя попросила — ни гордость, ни совесть не в счет! Какая-то чистая сила не спит и просить не дает. И вот я в трех соснах — плутаю. И где не молчится — молчу. Не жду. Не зову. Не мечтаю. Но как перед смертью — хочу: пускай, на беду работягам — ребятам дорожных бригад — задует буран по оврагам, по балкам, как здесь говорят. Измает сугробами ноги, пристудит рубаху к спине. И вот — ты собьешься с дороги, и вот — постучишься ко мне! А я бы не крикнула «милый!» и не замерла на груди. А я бы тебя                  накормила. А там — хоть трава не расти.

’

ПОДАРИ МНЕ ПЛАТОК…

Ивану Данилину

Подари мне платок — голубой лоскуток. И чтоб был по краям золотой завиток. Не в сундук положу — на груди завяжу, и что ты подарил — никому не скажу! …Пусть и лед на реке, пусть и ты вдалеке. И платок на груди — не кольцо на руке. Я одна — не одна. Мне тоска — не тоска, мне и день не велик, мне и ночь не горька. Если ж в темную ночь иль средь белого дня ни за что, ни про что ты разлюбишь меня — ни о чем не спрошу, ничего не скажу. На дареном платке узелок завяжу. Подари мне платок…