(перевод Б. Дубина)

На полях «Беовульфа»

  Порою сам дивлюсь, что за стеченье  Причин подвигло к безнадежной цели —  Вникать, когда пути уже стемнели,  В суровые саксонские реченья.  Изношенная память, тратя силы,  Не держит поворяемое слово,  Похожая на жизнь мою, что снова  Ткет свой сюжет, привычный и постылый,  А может (мнится мне), душа в секрете  Хранит до срока свой удел бессмертный,  Но твердо знает, что её безмерный  И прочный круг объемлет все на свете?  Вне строк и вне трудов стоит за гранью  Неисчерпаемое мирозданье.

(перевод Б. Дубина) 

Загадки

 Я, шепчущий сегодня эти строки,  Вдруг стану мёртвым — воплощённой тайной,  Одним в безлюдной и необычайной  Вселенной, где не властны наши сроки.  Так утверждают мистики. Не знаю,  В Раю я окажусь или в геенне.  Пророчить не решусь. В извечной смене —  Второй Протей — история земная.  Какой бродячий лабиринт, какая  Зарница ожидает в заключенье,  Когда приду к концу круговращенья,  Бесценный опыт смерти извлекая?  Хочу глотнуть забвенья ледяного  И быть всегда, но не собою снова. (перевод Б. Дубина)

Алхимик

 Юнец, нечетко видимый за чадом  И мыслями и бнениями стертый,  С зарей опять пронизывает взглядом  Бессонные жаровни и реторты.  Он знает втайне: золото живое,  Скользя Протеем, ждет его в итоге,  Нежданное, во прахе на дороге,  В стреле и луке с гулкой тетивою.  В уме, не постигающем секрета,  Таимого за топью и звездою,  Он видит сон, где предстает водою  Все, как учил нас Фалес из Милета.  И сон, где неизменный и безмерный  Бог скрыт повсюду, как латинской прозой  Геометрично изъяснил Спиноза  В той книге недоступнее Аверна...  Уже зарею небо просквозило,  И тают звезды на восточном склоне;  Алхимик размышляет о законе,  Связующем металлы и светила.  Но прежде чем заветное мгновенье  Придет, триумф над смертью знаменуя Алхимик-Бог вернет его земную, Персть в прах и тлен, в небытие, в забвенье.

(перевод Б. Дубина)

Море

Ещё из снов (и страхов) не свивало  Сознанье космогоний и преданий,  И не мельчало время, дни чеканя,  А море, как всегда, существовало.  Кто в нем таится? Кто колышет недра,  С землей в извечном и бесплодном споре?  Кто в тысяче обличий — то же море  Блистаний, бездн, случайности и ветра?  Его встречаешь каждый раз впервые,  Как все, что неподдельно и исконно:  Тускнеющую кромку небосклона,  Луну и головни вечеровые.  Кто в нем таится? Кто — во мне? Узнáю,  Когда окончится тщета земная.

(перевод Б. Дубина)

Из книги «ХВАЛА ТЬМЕ»

 •

Джеймс Джойс

Дни всех времен таятся в дне едином со времени, когда его исток означил Бог, воистину жесток, срок положив началам и кончинам, до дня того, когда круговорот времен опять вернется к вечно сущим началам и прошедшее с грядущим в удел мой — настоящее — сольет. Пока закат придет заре на смену, пройдет история. В ночи слепой пути завета вижу за собой, прах Карфагена, славу и геенну. Отвагой, Боже, не оставь меня, дай мне подняться до вершины дня.

Кембридж, 1968

Хвала тьме

Старость (как ее именуют другие) это, наверно, лучшее время жизни. Зверь уже умер или почти что умер. Человек и душа остались. Я живу среди призраков — ярких или туманных, но никак не во мраке. Буэнос-Айрес, прежде искромсанный на предместья до самой бескрайней равнины, снова стал Реколетой, Ретиро, лабиринтом вокруг площади Онсе и немногими старыми особняками, которые все еще называем Югом. Мир мне всегда казался слишком подробным. Демокрит из Абдер ослепил себя, чтобы предаться мысли; время стало моим Демокритом. Моя полутьма безболезненна и неспешна, скользит по отлогому спуску и похожа на вечность. Лица друзей размыты, женщины — те же, какими были когда-то, а кафе, вероятно, совсем другие, и на страницах книг — ни единой буквы. Кого-то, должно быть, пугают такие вещи, а для меня это нежность и возвращенье. Из всех поколений дошедших доныне текстов я в силах прочесть немного: только то, что читаю на память, читая и преображая. С Юга и Запада, Севера и Востока дороги сбегаются, препровождая меня к моему сокровенному центру.

(перевод Б. Дубина)

Из книги «СООБЩЕНИЕ БРОУДИ»

Злодейка

Говорят (хотя слухам и трудно верить), что история эта была рассказана самим Эдуарде, младшим Нильсеном, во время бдения у гроба Кристиана, старшего брата, умершего естественной смертью в тысяча восемьсот девяносто каком-то году, в округе Морон. Но точно известно, что кто-то слышал ее от кого-то той долго не уходившей ночью, которую коротали за горьким мате, и передал Сантьяго Дабове, а он мне ее и поведал. Многие годы спустя я снова услышал ее в Турдере, там, где она приключилась. Вторая версия, несколько более подробная, в целом соответствовала рассказу Сантьяго — с некоторыми вариациями и отступлениями, что является делом обычным. Я же пишу эту историю теперь потому, что в ней как в зеркале видится, если не ошибаюсь, трагическая и ясная суть характера прежних жителей столичных окрестностей.