Но не тут-то было.

Юная фельдшерица сомневается. Девушка едва не плачет, глядя на смазливого молодого мужчину, так жестоко искалеченного и, похоже, бесславно погибшего. Или погибающего?

Странная реакция медработника на тяжёлое состояние больного. Могла бы уже ко всему привыкнуть, хоть и на «скорой» – без году неделя после медучилища. На учебной практике, конечно, ходила на вскрытия, в реанимацию, наверняка не обошла вниманием и неотложку, и травмпункты, но так и не научилась воспринимать чужое горе, как… чужое . Всё ей надо через себя, через душу пропустить!

Возможно, столь глубокое сострадание к пациенту отчасти восполняет нехватку опыта и даже пробелы в знаниях. Пальцы у фельдшерицы оказываются более чувствительными, чем у доктора, что позволяет ей нащупать едва уловимый пульс.

Вызов труповозки отменяется, к неудовольствию руководителя бригады «скорой». Непонятно только, чем он так расстроен: то ли тем, что пациент «ожил» и его нужно будет приводить в стабильное состояние, то ли тем, что недавняя выпускница-медсестра оказалась точнее в распознании признаков жизни.

В общей суматохе едва слышно приглушённое рычание доктора Павленко по адресу младшей коллеги:

– Таня, ну кто тебя за язык тянул?

– Что вы такое говорите, Иван Иванович? Ведь он жив! – сестра милосердия не приемлет чёрствости Павленко, с которым у неё непрерывный конфликт на почве отношения к пациентам.

– Да кто там жив! Он же вот-вот коньки откинет! И его повесят на нас: скажут – не довезли. А так бы считалось, что приехали, когда он уже был покойник. И вообще, дорогая, давай не будем портить наши показатели, хорошо?

– Иван Иванович, как вы можете! Вы же доктор! – сквозь слёзы возмущается Таня. – Его можно спасти! Он жив! Разве вы не видите?!

– Ты понимаешь, у нас срочный вызов! Там пищевое отравление, и того человека мы уж точно спасём! А ему, – указывает на Бакланова, – одна дорога, она же и последняя.

По пути в Городскую больницу скорой помощи Танины глаза не сходят с мокрого места. Она живо радуется, как только Федя хотя бы ненадолго приходит в себя и не сдерживает слёз, когда он снова «теряется».

Чувство близкой смерти кажется Фёдору нереальным. Всё думает – сон кошмарный, только пробудиться никак не может.

Ему вспоминается, как он спас кошку, подвешенную малолетними уродами на крыше девятиэтажки, как поставил на место шайку подонков, наводивших страх на едущих в метро. Память больше ничего выдать «на-гора» не успевает: Федя снова отключается.

Новый «приход в себя» – и его сражает сильная головная боль. Ощущение близкой кончины усиливается тем, что несколько субстанций в белых балахонах злорадно, как это кажется, его утешают:

– Ничего, держись! Мы тебя поднимем на ноги.

«Но это же сон! – думает Фёдор. – Сейчас проснусь, и всё исчезнет».

Врачи что-то там колдуют, вены колют, капельницы меняются часто. А маска зачем? Что там? Кислород?

«Неужели это наяву?» – Фёдор с ужасом осознаёт – нет, не снится ему и не чудится. Всё правда, всё по-настоящему. А если это и сновидение, то последнее в жизни.

Не так ему грезилось пребывание на смертном одре. Он хотел, чтобы рядом находились близкие и утешали его искренне, а не профессионально, как эти «белые халаты», и чтобы уговаривали его не умирать. А он бы им: «Нет уж, дудки! Не дождётесь! Вот возьму и сейчас умру!» Эти слова превращают общие стенания в общую же истерику, но в последний момент, когда у всех пропадает надежда вернуть его к жизни, Федя вскакивает и буднично замечает: «Ладно, уговорили, остаюсь». И наступает момент всеобщей радости… Так ему представлялось в детстве и хочется, чтобы так всё и произошло. Но что-то идёт не по сценарию, какой-то сбой в программе… Феде становится жаль, что на самом деле всё сложилось гораздо хуже, чем грезилось.

«Леночка…» – пронзительно-тихим шёпотом имя слетает с губ. Почему он не нашёл нужных слов? Ведь Лена, будучи глубоко стеснительной, совершила невозможное: первая призналась в любви! Среди обывателей такая инициатива осуждается. Как же надо любить этого заносчивого, хоть и в чём-то благородного, хлюста, чтобы переступить через внутреннюю гордость и стереотипы! А Федя даже на йоту представить не мог, чего стоило Лене признание, вот и не оценил её самоотверженность. Проще говоря, лопухнулся. Прав оказался Косых, его однокурсник: Баклан – он и есть Баклан, по жизни такой.

Никогда Феде не было так обидно, что нельзя перемотать ленту времени. И на кого уповать? Есть ли там кто-нибудь?

«Господи! Верни мне тот день! Больше ни о чём не прошу! Только верни! Я скажу Лене, что люблю её! А потом бери меня к себе, Господи, отправляй куда хочешь, хоть в пекло!» – молился агностик Фёдор Михайлович Бакланов, находясь на грани бытия…

Накануне вечером он пообещал Виктору Ефимовичу, что тот увидит день, когда Фёдор успешно защитит свои научные достижения. А выходит, и сам соискатель может не дожить до того счастливого момента. И давай он просить у Бога не день, а год, чтобы добить, наконец, эту злосчастную диссертацию, самоутвердиться, а там уж будь что будет.

Воспоминания о родителях повергают Федю в ещё большие страдания. Неистово бьётся сердце от невозможности сказать им: «Простите меня, родные». Как же ему сейчас не хватает папы и мамы!

Карина… Чем Фёдор её обидел, оставалось ему непонятным. Не ответил на её любовь? А должен был? Ему впервые стало по-настоящему жаль эту странную, но безмерно любящую женщину, готовую ради своих чувств пойти на всё, даже на преступление, чтобы Федя принадлежал ей и только ей. И чья вина, что «пазлы» не сложились?

Больше всего Федя умоляет Бога дать ему встречу с сыном, о котором до недавнего времени он и понятия не имел. Неизвестно, смог бы он воспитывать ребёнка вместе с Тамарой, и насколько сильны его чувства к ней. Да и важны ли они? Разве не главное то, что у них есть сын? «Господи, ну почему я узнал о нём так поздно? Умоляю тебя, дай увидеться с моей кровиночкой!»

Понимая тщету обращения к тому, кто безразличен к судьбе отдельно взятой твари – разумной или неразумной – Фёдор снова впадает в плач, беззвучный и оттого кажущийся ещё более трагичным и безутешным. Судорожно подёргивается лицо, слёзы двумя озерцами заполняют углубления меж глазными яблоками и переносицей, полноводными ручьями скатываются по вискам, продираясь сквозь пейсы, будто паводок через лес, огибая верхушки ушей… Обильно орошается подушка по обе стороны головы – хоть бери да выкручивай.

Возвращаясь в сознание, Федя ни разу не думает о прямом обидчике, чей удар и вывел его из строя. Не приходит ему в голову и то, что за нападавшим кто-то стоял, направляя руку с вложенным в неё орудием.

«Как же это примитивно и дико! – думает Фёдор. – Неужели я совершил такое, за что меня можно так наказывать, так… мстить…»

«Да ты на себя посмотри! – слышит он сердитый окрик то ли изнутри, то ли сверху. – Ты же только то и делал, что мстил за мелкие обиды!»

«Белые балахоны» не сомневаются, что пациент просто не хочет умирать. Смерти боится – вот и вся разгадка. Это когда всё благополучно, мы бросаемся фразами: «да чтоб я сдох!», «скорей бы уж концы отдать», но когда «отдача концов» обретает безжалостные контуры действительности, во-о-от тут-то и начинаются панические стенания. А и то! Мудрено ли было раньше понять, что жизнь одна и надо её прожить, а не профукать?

Бригада «скорой» занята повседневной работой. Без эмоций. И только медсестричка, чудом уловившая нить, за которую цеплялась жизнь пациента, спасшая Фёдора от труповозки, не может ничего делать. Руки не слушаются, губы дрожат. Коллеги, включая Павленко, проявляют снисходительность, и нет ей даже упрёка в непрофессионализме.

Сознание вот-вот его снова покинет, и на последних секундах Фёдору вспоминается Ольга, ни в чём перед ним не повинная, ставшая орудием возмездия. При мысли о ней слёзы не просто текут, а брызжут, и Таня, фельдшерица, едва успевает вытирать ему виски и щёки ватными тампонами.