– Это ты называешь удачно? – Ольгу охватило негодование. – Взял меня, споил, потом взял…

Ольга начала путаться в словах. Федя снова рассмеялся:

– Ты уж разберись, что сначала, а что потом: взял или споил. А между прочим…

Тут Фёдор сделал паузу и, убедившись, что Ольга внимательно слушает, прошептал:

– Мне очень понравилось.

– Что? – переспросила Ольга, не веря, что мужская наглость может докатиться до таких пределов. Она произнесла «что?» резко и отрывисто, на стакатто, как сказал бы музыкант.

Взгляд в упор, полуоткрытый рот и насупленные брови дали Фёдору понять, что женщина во гневе. Не желая получать затрещины и царапины, он сбивчиво и трусливо затараторил:

– Да-да, если бы ты была в нормальном состоянии, тебе бы тоже понравилось.

Договорить не успел. Его наглая физиономия приняла хлёсткую, как плеть, пощёчину.

Ольгина рука взлетела для введения повторной инъекции от наглости.

Слёта Фёдор перехватил её за локоть, заломил руку, и она, не успев даже пискнуть, попала в железные объятия-клещи. Прижав Ольгу к себе, Фёдор вцепился губами в её рот. Избавиться от насильственного поцелуя не хватало сил, и она лишь беспомощно барахталась в цепкой хватке страстного мужчины, издавая приглушённые мычащие звуки. Додумалась, правда, врезать ему каблуком аккурат в большую берцовую кость.

– Ай! – вскрикнул Фёдор, оторвавшись от спелоягодных губ. Оттолкнув её, рыкнул:

– Глупая ты!

Прихрамывая, зашагал прочь. Брошенное ему вслед истеричное «Умник нашёлся!» осталось без ответа.

На Ольгу эта встреча произвела странное впечатление. Возненавидев Бакланова вначале, а затем отчасти поняв его поступок, она не могла избавиться от приятного ощущения после телесного контакта и поцелуя, пусть и по принуждению.

Весь день работа валилась из рук. В голове – Бакланов, Бакланов, Бакланов… Его крепкие руки. Нежные, но цепкие губы. Она ощущала на спине тепло его ладоней, щёки горели. Тело обжигали волны доселе неизведанных ощущений. Дрожь, перешедшая в откровенную тряску, затуманивала сознание.

Шеф так и не появился. До конца дня оставалось немногим больше часа, и посетители не предвиделись. Желая избавиться от наваждения, Ольга встряхивала головой, щипала себя за руку – не помогало. «Неужели втюрилась? Во, дура! И в кого! В этого бесстыжего хлюста?! УЖАС!!!»

Она не узнавала себя. Мысли – о Фёдоре и только о нём.

Говорят, от любви до ненависти один шаг. Сегодня Ольга поняла, что обратный ход может оказаться ещё короче.

Внизу живота нарастало ощущение тяжести, поясницу ломило по страшному.

«Да что это со мной!» – снова встряхнулась Ольга, ёрзая в кресле.

Непроизвольно выгибая спину, она не заметила, как руки потянулись к животу и груди. Одна ладонь поглаживала затвердевшие соски, другая добралась до лона. Ольга снова встряхнулась – наваждение не уходило. Стоило закрыть глаза, перед ней возникал Бакланов. Наглый, циничный и… такой сексуальный!

Не ведая, что творит, она взялась придумывать повод, чтобы сегодня же встретиться с Фёдором.

И придумала.

Около шести в отделе цен зазвонил телефон. Валя уже одевалась и звонок приняла Примакова. После краткого диалога повесила трубку и, ни на кого не глядя, пробубнила:

– Бакланова вызывают в приёмную Саврука, – добавив после паузы: – срочно.

Сотрудники восприняли новость без единого звука.

Фёдор молча собрался. На его «до свидания» реакции столько же, сколько и на сообщение о вызове в приёмную. Догадка, зачем под конец дня он мог понадобиться в «предбаннике», могла быть только одна: Ольгины проделки.

«Неужели?» – Фёдор верил и не верил.

На удивление Ольга приняла Фёдора если не радушно, то хоть без раздражения. Извинившись наконец-то за вчерашнее, Федя надеялся на понимание. О прощении речь не шла. Может, сказал он, Дима и классный чувак, да только так с ним обошёлся, что забыть причинённую им обиду для ранимой Фединой души оказалось невозможно.

Бакланов приятно удивился, что пусть и отчасти, но Ольга его поняла и даже не очень осуждала.

– Я как бы… ты знаешь… я тебя понимаю, – сбивчиво начала Ольга, уводя взгляд.

– В смысле? – не понял Фёдор, – ты считаешь, что я поступил нормально??

– Нет, я этого не сказала, – она строго взглянула на Бакланова, чуть повысив голос, так что теперь уже ему пришлось отвести глаза.

– Я в том смысле, – продолжила Ольга, вернувшись на спокойный тон, – что Димка поступил с тобой некрасиво. Он же мне рассказывал.

– Что рассказывал? – рассеянно переспросил Федя, не понимая, к чему она клонит.

– Про вашу встречу на набережной. Жалел, что унизил тебя. Он вообще хороший пацан. С ним всегда было классно. И… и надёжно. Дима такой необузданный, решительный. Даже грубый временами. Такая дикость… Знаешь… Мне нравятся такие пацаны. Только напрягает его упрямство. Вот решит что-нибудь, и хоть ты лопни: не переубедишь. А не дай бог о чём-то спорим, и он окажется прав, это просто кошмар: поедом ест, язвит, мол, «ага, переубедил тебя, не выдержала прессинга неопровержимой аргументации». Так именно и говорит.

Фёдор слушал молча. Идя к Ольге, он готов был к чему угодно. Думал, вцепится сейчас в него, повыдёргивает роскошные патлы, да мало ли что. Но таких откровений он ждал меньше всего.

Ольга поведала ему об одной Димкиной страсти, ещё с малолетства. Рассказала так, как от него и услышала.

В раннем детстве маленький Димуля испытывал удовольствие, когда убивал тараканов. И не просто убивал, а так, пристукнет слегка – тот ещё барахтается, лапки дёргаются, тварючка за жизнь цепляется из последних сил, а Димуля давай ей лапки-то и повыдёргивай. Беспомощный таракашка вот-вот испустит дух, а ребёнку – в кайф. И жутко расстраивался он, если насекомое слишком быстро умирало, лишая изверга-малолетку радости победителя. Димочка тут же слёзно выть: «Ма-а-ам, он сдо-о-ох!» Превратно понимая детское «горе», мамаша радуется якобы его чуткости, даже не догадываясь, что у неё на глазах растёт вшивый интеллигентик с задатками чудовища.

– Дима и сейчас, – говорила Ольга, – нет-нет, да и вспоминает, как мучил тараканов и кайфовал, когда они беспомощно шевелили обрубками лапок.

– Тю! Извращенец прям какой-то. Прости, конечно, – вставил Фёдор.

– Да ничего, – миролюбиво улыбнулась Ольга.

– Самое смешное, – продолжала она, всё больше волнуясь и путая слова, – что раньше он об этом рассказывал… ну, как бы это… ну, как… садист, наверное… а теперь ему их жалко, видите ли, тараканчивов этих. Потому что сам неходячий.

И прибавила в сердцах:

– Гуманист, блин!

Со временем тяга к издевательствам над насекомыми переросла в злорадство над побеждёнными соперниками, когда Дмитрий серьёзно занялся боксом.

– Есть такой неписанный моральный кодекс спортсмена-единоборца (Фёдор едва сам не произнёс эти слова, но промолчал, решив не мешать Ольгиному рассказу). Вот этот самый кодекс, – продолжала Ольга, – Дмитрий часто не соблюдал. Судьи делали ему замечания за неспортивное поведение. Однажды чуть не дошло до дисквалификации, но переломить эту детскую болезнь он никак не мог. И не мудрено, что согласился на эти чёртовы бои без правил. Там-то, думал, никто замечаний делать не будет. Ошибался, конечно. В боях без правил, как оказалось, тоже есть правила.

– Может, и хорошо, – считала Ольга, – что Димку вышибли в первом же бою. А то показал бы садистскую натуру, да и нарвался бы на ещё большие неприятности.

Поначалу Фёдор подумал, что Жердинскому нужен психоаналитик. Из услышанного от Ольги понял, что Дима и сам разобрался в себе, в причинах поведения, корнями застрявших в детстве.

Дело шло к шести вечера. Пора бы уж по домам расходиться. Ольга сказала:

– Извини, Федь, мне позвонить надо, – и сняла трубку телефона с кнопочным набором.

От его внимания не ускользнуло это дружеское «Федь». Перестав понимать, что происходит, он вспомнил Аллу Петровну, пожадничавшую денег на новый телефонный аппарат.