Глава XX Из Гарбурга меньше чем через час Я выехал в Гамбург. Смеркалось. В мерцанье звезд был тихий привет, А в воздухе — томная вялость. Мне дома открыла двери мать, Испуганно взглянула И вдруг, от счастья просияв, Руками громко всплеснула: «Сыночек мой! Тринадцать лет Я без тебя скучала. Ты, верно, страшно хочешь есть? Что тебе дать сначала? Быть может, рыбу и гуся, А после апельсины?» «Давай и рыбу и гуся, А после апельсины!» Я стал уплетать с аппетитом, а мать Суетилась с улыбкой счастливой, Задавала один вопрос за другим, Иной — весьма щекотливый. «Сыночек, кто же за тобой Ходил вое эти годы? Твоя жена умеет шить, Варить, вести расходы?» «Прекрасная рыба, матушка, но Расспросы — после обеда; Я костью, того и гляди, подавлюсь, Какая ж тут, право, беседа!» Едва прикончил я рыбу мою, И гусь подоспел с подливой. Мать снова расспрашивать стала, и вновь Вопрос был весьма щекотливый: «Сынок, в какой стране житье Всех лучше? При сравненье Какому народу — французам иль нам — Отдашь ты предпочтенье?» «Вот видишь ли, мама, немецкий гусь Хорош; рассуждая строго, Французы нас только в начинке забьют, И соус их лучше намного». Откланялся вскоре и гусь, и тогда, Свои предлагая услуги, Явились ко мне апельсины. Я съел Десяток без всякой натуги. Тут снова с большим благодушьем меня Расспрашивать стала старушка. Иной вопрос был так хитер — Ни дать ни взять ловушка. «Ну, а политикой, сынок, Ты занят с прежним рвеньем? В какой ты партии теперь? Ты тот же по убежденьям?» «Ах, матушка, апельсины все Прекрасны, без оговорки. Я с наслажденьем пью их сок И оставляю корки». Глава XXI Полусгоревший город наш{312} Отстраивают ныне. Как недостриженный пудель, стоит Мой Гамбург в тяжком сплине. Не стало многих улиц в нем, Напрасно их ищу я. Где дом, в котором я познал Запретный плод поцелуя?{313} Где та печатня, куда я сдавал «Картины путевые»? А тот приветливый погребок, Где устриц вкусил я впервые? А где же Дрекваль{314}, мой Дрекваль где? Исчез, и следы его стерты. Где павильон, в котором я Едал несравненные торты? И ратуша где, в которой сенат{315} И бюргерство восседало? Все без остатка пожрал огонь, И нашей святыни не стало. С тех пор продолжают люди стонать И с горечью во взоре Передают про грозный пожар Десятки страшных историй: «Горело сразу со всех сторон, Все скрылось в черном дыме. Колокольни с грохотом рушились в прах, И пламя вставало над ними. И старая биржа сгорела дотла, А там, как всем известно, Веками работали наши отцы Насколько можно честно. Душа золотая города — банк И книги, куда внесли мы Стоимость каждого из горожан, Хвала творцу, невредимы. Для нас собирали деньги везде, И в отдаленнейших зонах. Прекрасное дело! Чистый барыш Исчислен в восьми миллионах. Все набожные христиане взялись За дело помощи правой. Неведомо было левой руке, Сколь много берется правой. К нам отовсюду деньги шли — По землям и по водам; Мы принимали всякий дар, — Нельзя же швыряться доходом! Постели, одежды сыпались нам, И мясо, и хлеб, и бульоны, А прусский король захотел даже вдруг Прислать свои батальоны. Ущерб материальный покрыть удалось, Мы раны вскоре залечим. Но наш испуг, наш смертельный испуг! Увы, оплатить его нечем!» «Друзья, — сказал ободрительно я. — Стонать и хныкать не дело. Ведь Троя была городок поважней, Однако тоже сгорела. Вам надо отстроить свои дома, Убрать со дворов отбросы, Улучшить законы и обновить Пожарные насосы. Не сыпьте в ваш черепаховый суп Так много кайенского перца, Не ешьте ваших карпов — их жир Весьма нездоров для сердца. Индейки вам не повредят, Но вас околпачит быстро Та птица, что снесла яйцо{316} В парик самого бургомистра. Сия фатальная птица, друзья, Знакома вам, вероятно. При мысли о ней вся пища идет У меня из желудка обратно». вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться