Глава XVII Да, крепко поспорил с кайзером я — Во сне лишь, во сне, конечно. С царями рискованно наяву Беседовать чистосердечно! Лишь в мире своих идеальных грез, В несбыточном сновиденье Им немец может сердце открыть, Немецкое высказать мненье. Я пробудился и сел. Кругом Бежали деревья бора. Его сырая голая явь Меня протрезвила скоро. Сердито качались вершины дубов, Глядели еще суровей Березы в лицо мне. И я вскричал: «Прости меня, кайзер, на слове! Прости мне, о Ротбарт, горячность мою! Я знаю: ты умный, ты мудрый, А я — необузданный, глупый драчун, Приди, король рыжекудрый! Не нравится гильотина тебе — Дай волю прежним законам: Веревку — мужичью и купцам, А меч — князьям да баронам. Лишь иногда меняй прием И вешай знать без зазренья, А прочим отрубай башку — Ведь все мы божьи творенья. Восстанови уголовный суд, Введенный Карлом{303} с успехом, Распредели опять народ По сословиям, гильдиям, цехам. Священной империи Римской{304} верни Былую жизнь, если надо, Верни нам самую смрадную гниль, Всю рухлядь маскарада. Верни все прелести средних веков, Которые миром забыты, — Я все стерплю, пускай лишь уйдут Проклятые гермафродиты, Это штиблетное рыцарство, Мешанина с нелепой прикрасой, Готический бред и новейшая ложь, А вместе — ни рыба ни мясо. Ударь по театральным шутам! Прихлопни балаганы, Где пародируют старину! Приди, король долгожданный!» Глава XVIII Минден{305} — грозная крепость. Он Вооружен до предела. Но с прусскими крепостями я Неохотно имею дело. Мы прибыли в сумерки. По мосту Карета, гремя, прокатила. Зловеще стонали бревна под ней, Зияли рвы, как могила. Огромные башни с вышины Грозили мне сурово, Ворота с визгом поднялись И с визгом обрушились снова. Ах, сердце дрогнуло мое! Так сердце Одиссея, Когда завалил пещеру циклоп{306}, Дрожало, холодея. Капрал опросил нас: кто мы? и куда? Какую преследуем цель мы? «Я — врач глазной, зовусь «Никто», Срезаю гигантам бельмы». В гостинице стало мне дурно совсем, Еда комком застревала. Я лег в постель, но сон бежал, Давили грудь одеяла. Над широкой пуховой постелью с боков, По красной камчатной гардине — Поблекший золотой балдахин И грязная кисть посредине. Проклятая кисть! Она мне всю ночь, Всю ночь не давала покою. Она дамокловым мечом Висела надо мною. И вдруг, змеей оборотясь, Шипела, сползая со свода: «Ты в крепость заточен навек, Отсюда нет исхода!» «О, только бы возвратиться домой, — Шептал я в смертельном испуге, — В Париж, в Faubourg Poissonnière{307}, К моей любимой супруге!» Порою кто-то по лбу моему Рукой проводил железной, Как будто цензор вычеркивал мысль, И мысль обрывалась в бездну. Жандармы в саванах гробовых, Как призраки, у постели Теснились белой, страшной толпой, И где-то цепи гремели. И призраки повлекли меня В провал глухими тропами, И вдруг к отвесной черной скале Я был прикован цепями{308}. Ты здесь, проклятая, грязная кисть! Я чувствовал, гаснет мой разум: Когтистый коршун кружил надо мной, Грозя мне скошенным глазом. Он дьявольски схож был с прусским орлом, Он в грудь мне когтями впивался, Он хищным клювом печень рвал — Я плакал, стонал, я метался. Я мучился долго, но крикнул петух, И кончился бред неотвязный: Я в Миндене, в потной постели, без сил Лежал под кистью грязной. Я с экстренной почтой выехал прочь И с легким чувством свободы Вздохнул на Бюкебургской земле{309}, На вольном лоне природы. Глава XIX Тебя погубила ошибка, Дантон{310}, И это для всех наука: Отчизну с собой на подошвах унесть — Совсем не хитрая штука! Клянусь, полкняжества Бюкебург Мне облепило ноги. Во весь мой век я не видал Такой проклятой дороги. Я в Бюкебурге на улице слез, Чтоб осмотреть мимоходом Гнездо, где свет узрел мой дед; Моя бабка — из Гамбурга родом. В Ганновер я прибыл в обед и, велев Штиблеты начистить до блеска, Пошел осматривать город. Люблю, Чтоб пользу давала поездка. О, господи, как прилизано все! Ни мусора, ни пыли! И богатейшие зданья везде В весьма импозантном стиле. Особенно площадь понравилась мне — Тут что ни дом, то диво! Живет здесь король, стоит здесь дворец, Он выглядит очень красиво — Дворец, конечно! У входа в портал Стоит караул парадный: Мундиры — красные, ружья — к ноге, Вид грозный и кровожадный. Мой чичероне сказал: «Здесь живет Эрнст-Август{311} анахоретом — Знатнейший торий, британский лорд; Он стар, но бодр не по летам. Он идиллически здесь живет, — Вернее драбантов железных Его охраняет трусливый нрав Сограждан его любезных. Я с ним встречаюсь. На скучный сан Изливает он сотни жалоб; Говорит, что ему на посту короля Не в Ганновере быть надлежало б. Привыкнув к английским масштабам, он У нас изнывает от скуки. Ему досаждает сплин. Боюсь, На себя наложит он руки. Я как-то его у камина застал, — Печальный, он в полумраке Рукой августейшей готовил клистир Своей занемогшей собаке». вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться