Глава XIII Над Падерборном{289} солнце в тот день Взошло, сощурясь кисло. И впрямь, освещенье глупой земли — Занятье, лишенное смысла. Едва осветило с одной стороны, К другой несется поспешно. Тем временем та успела опять Покрыться тьмой кромешной. Сизифу{290} камня не удержать, А Данаиды{291} напрасно Льют воду в бочку. И мрак на земле Рассеять солнце не властно. Предутренний туман исчез, И в дымке розоватой У самой дороги возник предо мной Муж, на кресте распятый. Мой скорбный родич, мне грустно до слез Глядеть на тебя, бедняга! Грехи людей ты хотел искупить — Дурак! — для людского блага. Плохую шутку сыграли с тобой Влиятельные персоны. Кой дьявол тянул тебя рассуждать Про церковь и законы? На горе твое, печатный станок Еще известен не был. Ты мог бы толстую книгу издать О том, что относится к небу. Там все, касающееся земли, Подвергнул бы цензор изъятью, — Цензура бы тебя спасла, Не дав свершиться распятью. И в проповеди нагорной ты Разбушевался не в меру, А мог проявить свой ум и талант, Не оскорбляя веру. Ростовщиков и торгашей Из храма прогнал ты с позором, И вот, мечтатель, висишь на кресте В острастку фантазерам! Глава XIV Холодный ветер, голая степь, Карета ползет толчками. Но в сердце моем поет и звенит: «О, солнце, гневное пламя!»{292} Я слышал от няни этот припев, Звучащий так скорбно и строго. «О, солнце, гневное пламя!» — он был Как зов лесного рога. То песнь о разбойнике, жившем встарь Нельзя веселей и счастливей. Его повешенным нашли В лесу на старой иве. И приговор к стволу прибит. Был чьими-то руками. То Фема{293} свершила свой праведный суд, — «О, солнце, гневное пламя!» Да, гневное солнце следило за ним И злыми его делами. Предсмертный вопль Оттилии был: «О, солнце, гневное пламя!» Как вспомню я песню, так вспомню тотчас И няню мою дорогую, Землистое, все в морщинах, лицо, И так по ней затоскую! Она из Мюнстера родом была И столько знала сказаний, Историй о привиденьях, легенд, Народных песен, преданий. С каким я волненьем слушал рассказ{294} О королевской дочке, Что, золотую косу плетя, Сидела в степи на кочке. Ее заставляли пасти гусей, И вечером, бывало, В деревню пригнав их, она у ворот Как будто на миг застывала. Там лошадиная голова Висела на частоколе. Там пал ее конь на чужой стороне, Оставил принцессу в неволе. И плакала королевская дочь: «Ах, Фалада, как же мне тяжко!» И голова отвечала ей: «Бедняжка моя ты, бедняжка!» И плакала королевская дочь: «Когда бы матушка знала!» И голова отвечала ей: «Она и жить бы не стала». Я слушал старушку, не смея дохнуть, И тихо, с видом серьезным Она начинала о Ротбарте{295} быль, Об императоре грозном. Она уверяла, что он не мертв, Что это вздор ученый, Что в недрах одной горы он живет С дружиной вооруженной. Кифгайзером эта гора названа, И в ней пещера большая. В высоких покоях светильни горят, Торжественно их освещая. И в первом покое — конюшня, а в ней, Закованные в брони, Несметной силою стоят Над яслями гордые кони. Оседлан и взнуздан каждый конь, Но не приметишь дыханья. Не ржет ни один и не роет земли, Недвижны, как изваянья. В другом покое — могучая рать: Лежат на соломе солдаты, — Суровый и крепкий народ, боевой, И все, как один, бородаты. В оружии с головы до ног Лежат, подле воина воин, Не двинется, не вздохнет ни один, Их сон глубок и спокоен. А в третьем покое — доспехов запас, Мушкеты, бомбарды, пищали, Мечи, топоры и прочее все, Чем франки{296} врагов угощали. А пушек хоть мало — отличный трофей Для стародавнего трона. И, черные с красным и золотым, Висят боевые знамена. В четвертом — сам император сидит, Сидит он века за веками На каменном троне, о каменный стол Двумя опираясь руками. И огненно-рыжая борода Свободно до полу вьется. То сдвинет он брови, то вдруг подмигнет, Не знаешь, сердит иль смеется. И думу думает он или спит, Подчас затруднишься ответом. Но день придет — и встанет он, Уж вы поверьте мне в этом! Он добрый свой поднимет стяг И крикнет уснувшим героям: «По коням! По коням!» — и люди встают Гремящим, сверкающим строем. И на конь садятся, а кони и ржут, И роют песок их копыта, И трубы гремят, и летят молодцы, И синяя даль им открыта. Им любо скакать и любо рубить, Они отоспались на славу. А император велит привести Злодеев на суд и расправу, — Убийц, вонзивших в Германию нож, В дитя с голубыми глазами, В красавицу с золотою косой, — «О, солнце, гневное пламя!» Кто в замке, спасая шкуру, сидел И не высовывал носа, Того на праведный суд извлечет Карающий Барбаросса. Как нянины сказки поют и звенят, Баюкают детскими снами! Мое суеверное сердце твердит: «О, солнце, гневное пламя!» вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться