Глава XI Вот он, наш Тевтобургский лес{270}! Как Тацит в годы оны, Классическую вспомним топь, Где Вар сгубил легионы. Здесь Герман, славный херусский князь, Насолил латинской собаке. Немецкая нация в этом дерьме Героем вышла из драки. Когда бы Герман не вырвал в бою Победу своим блондинам, Немецкой свободе был бы капут, И стал бы Рим господином. Отечеству нашему были б тогда Латинские нравы привиты, Имел бы и Мюнхен весталок{271} своих, И швабы звались бы квириты{272}. Гаруспекс{273} новый, наш Генгстенберг{274} Копался б в кишечнике бычьем. Неандер{275} стал бы, как истый авгур{276}, Следить за полетом птичьим. Бирх-Пфейфер{277} тянула бы скипидар, Подобно римлянкам знатным, — Говорят, что от этого запах мочи У них был очень приятным. Наш Раумер{278} был бы уже не босяк, Но подлинный римский босякус. Без рифмы писал бы Фрейлиграт{279}, Как сам Horatius Flaccus.[22] Грубьян-попрошайка папаша Ян{280} — Он звался б теперь грубиянус. Me Hercule![23] Масман{281} знал бы латынь, Наш Marcus Tullius Masmanus! Друзья прогресса мощь свою Пытали б на львах и шакалах В песке арен, а не так, как теперь, — На шавках в мелких журналах. Не тридцать шесть владык, а один Нерон{282} давил бы нас игом, И мы вскрывали бы вены себе, Противясь рабским веригам. А Шеллинг{283} бы, Сенекой став, погиб, Сраженный таким конфликтом, Корнелиус{284} наш услыхал бы тогда: «Cacatum non est pictum!»[24] Слава господу! Герман выиграл бой, И прогнаны чужеземцы, Вар с легионами отбыл в рай, А мы по-прежнему — немцы. Немецкие нравы, немецкая речь, — Другая у нас не пошла бы. Осел — осел, а не asinus,[25] А швабы — те же швабы. Наш Раумер — тот же немецкий босяк, Хоть дан ему орден, я слышал, И шпарит рифмами Фрейлиграт: Из него Гораций не вышел. В латыни Масман — ни в зуб толкнуть, Бирх-Пфейфер склонна к драмам, И ей не надобен скипидар, Как римским галантным дамам. О Герман, благодарим тебя! Прими поклон наш низкий! Мы в Детмольде памятник ставим тебе{285}, Я участвую сам в подписке.

«Новый способ дарования конституции».

Карикатура на Фридриха-Вильгельма IV

Гравюра неизвестного художника

1848 г.

Глава XII Трясется ночью в лесу по корням Карета. Вдруг затрещало. Сломалась ось, и мы стоим. Как быть, — удовольствия мало! Почтарь слезает, спешит в село, А я, притаясь под сосною, В глухую полночь, один в лесу, Прислушиваюсь к вою. Беда! Это волки воют кругом Голодными голосами{286}. Их огненные глаза горят, Как факелы, за кустами. Узнали, видно, про мой приезд, И в честь мою всем собором Иллюминировали лес И распевают хором. Приятная серенада! Я Сегодня гвоздь представленья! Я принял позу, отвесил поклон И стал подбирать выраженья. «Сограждане волки! Я счастлив, что мог Такой удостоиться чести: Найти столь избранный круг и любовь В столь неожиданном месте. Мои ощущенья в этот миг Нельзя передать словами. Клянусь, я вовеки забыть не смогу Часы, проведенные с вами. Я вашим доверием тронут до слез, И в вашем искреннем вое Я с удовольствием нахожу Свидетельство дружбы живое. Сограждане волки! Вы никогда Не верили лживым писакам, Которые нагло трезвонят, что я Перебежал к собакам{287}, Что я отступник и принял пост Советника в стаде бараньем. Конечно, разбором такой клеветы Мы заниматься не станем. Овечья шкура, что я иногда Надевал, чтоб согреться, на плечи, Поверьте, не соблазнила меня Сражаться за счастье овечье. Я не советник, не овца, Не пес, боящийся палки, — Я ваш! И волчий зуб у меня, И сердце волчьей закалки! Я тоже волк и буду всегда По-волчьи выть с волками! Доверьтесь мне и держитесь, друзья! Тогда и господь будет с вами». Без всякой подготовки я Держал им речи эти. Кольб{288}, обкорнав слегка, пустил Их во «Всеобщей газете». вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

22

Гораций Флакк (лат.).

вернутьсявернуться

23

Клянусь Геркулесом! (лат.).

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

24

«Пачкотня — не живопись!» (лат.).

вернуться

25

Осел (лат.).

вернутьсявернутьсявернутьсявернуться