Госпожа Забота

Перевод Л. Пеньковского

Тогда, в дни солнечной поры, Как тут отплясывали комары! Мне другом каждый был в те дни: Со мной по-братски все они Делились моей котлетой, Моей последней монетой. Но счастье — прочь, карман мой пуст, — И ни друзей, ни братских чувств. Затмилось солнце той поры — Ни комаров, ни их игры. Друзья с комарами схожи: Ушли со счастьем тоже. Забота у койки моей — точь-в-точь Сиделка — всю проводит ночь. Белейшая кофта, черный колпак, Сидит и нюхает свой табак; Скрипит табакерка сухо, — Противная старуха! Мне снится юный май порой, Былое счастье, комариный рой, Беспечный смех друзей и подруг… Но, боже, скрипит табакерка вдруг, — Пузырь мой лопнул мыльный — Старуха сморкнулась сильно.

В октябре 1849

Перевод В. Левика

{109}

Умчалась буря— тишь да гладь. Германия, большой ребенок, Готова елку вновь справлять И радуется празднику спросонок. Семейным счастьем мы живем, От беса — то, что манит выше! Мир воротился в отчий дом, Как ласточка под сень знакомой крыши. Все спит в лесу и на реке, Залитой лунными лучами. Но что там? Выстрел вдалеке, — Быть может, друг расстрелян палачами! Быть может, одолевший враг Всадил безумцу пулю в тело. Увы, не все умны, как Флакк{110}, — Он уцелел, бежав от битвы смело! Вновь треск… Не в честь ли Гете пир?{111} Иль, новым пламенем согрета, Вернулась Зоннтаг{112} в шумный мир И славит лиру дряхлую ракета? А Лист? О милый Франц, он жив! Он не заколот в бойне дикой, Не пал среди венгерских нив, Пронзенный царской иль кроатской пикой. Пусть кровью изошла страна, Пускай раздавлена свобода, — Что ж, дело Франца сторона, И шпагу он не вынет из комода. Он жив, наш Франц! Когда-нибудь Он сможет прежнею отвагой В кругу своих внучат хвастнуть: «Таков я был, так сделал выпад шпагой». О, как моя вскипает кровь При слове «Венгрия»!{113} Мне тесен Немецкий мой камзол, и вновь Я слышу трубы, зов знакомых песен. Опять звучит в душе моей, Как шум далекого потока, Песнь о героях прошлых дней, О Нибелунгах, павших жертвой рока. Седая быль повторена, Как будто вспять вернулись годы. Пусть изменились имена — В сердцах героев тот же дух свободы. Им так же гибель рок судил: Хоть стяги реют в гордом строе, — Пред властью грубых, темных сил Обречены падению герои. С быком вступил в союз медведь,{114} Ты пал, мадьяр, в неравном споре, Но верь мне — лучше умереть, Чем дни влачить, подобно нам, в позоре. И ведь хозяева твои — Вполне пристойная скотина, А мы — рабы осла, свиньи, В вонючем псе признали господина! Лай, хрюканье — спасенья нет, И что ни день — смердит сильнее. Но не волнуйся так, поэт, — Ты нездоров, и помолчать — вернее.

Дурные сны

Перевод А. Ефременкова

Во сне я был и юн и весел снова. Вот сельский домик наш, обрыв под ним, Вот по тропинке с берега крутого С Оттилией мы взапуски бежим. Как сложена! Как сладостно мигают Ее русалочьи глаза порой! И ножкой крепко так она ступает, — Вся сочетанье силы с красотой. Звук голоса так чист и так сердечен, Что кажется: сама душа поет, А тон ее речей умом отмечен; Бутону роз подобен алый рот. И вовсе не любовью я взволнован, — Не в грезах я и не в чаду страстей, — Но странно так малюткой очарован, Целую с тайной дрожью руку ей. Мне помнится: склонившись над водою И лилию сорвав, я ей сказал: «Возьми цветок и будь моей женою, Чтоб кротким я, как ты, — счастливым стал». Но что ответила она, не знаю, — Я вдруг проснулся… Вижу: брезжит свет, И снова — комната, где я, страдая, Лежу, неизлечимый, столько лет.

Она угасла

Перевод Л. Пеньковского

Спектакль окончен. По домам Мужчины провожают дам. По вкусу ль пьеса им? Наверно: Я слышал — хлопали усердно. Высокочтимой публикой Отмечен был успех поэта. Теперь театр пустой такой — Ни оживления, ни света. Но чу! Раздался резкий звук У самой сцены — треск удара. Быть может, лопнула там вдруг Струна на чьей-то скрипке старой? Уж крысы злобные снуют В партере темном там и тут, Чадит в последней лампе масло, Все пахнет горечью сейчас. И вот — огонь, шипя, угас. Ах, то моя душа угасла! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться