ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ АЛЬФРЕДА ДЕ МЮССЕ

Перевод А. Ревича

Все время слышу погребальный звон, Жду восемнадцать месяцев кончину, С бессонницей борюсь, влачу кручину, И веет холодом со всех сторон. Чем жарче спорю с немочью моею, Тем все острей предчувствую беду, Слабеет сердце, двинуться не смею, Боюсь: шагну — и навсегда уйду. Все меньше сил, все круче перевалы, Покой мой близок, но не кончен бой. Как загнанный скакун, мой дух усталый Вот-вот споткнется и — с копыт долой.

ЭЖЕЗИПП МОРО

Эжезипп Моро (настоящее имя — Пьер-Жак Руйо, 1810–1838). — Короткая жизнь Моро была наполнена нуждой и невзгодами. Он разделял с обездоленными не только лишения, но и возмущение против несправедливости, дважды, в июле 1830 года и в июне 1832-го, оказавшись в рядах восставших на парижских улицах. Сатиры и песни Моро, собранные вместе с элегическими стихотворениями в небольшой книжке «Незабудка» (1838), не отличаются четкостью политической мысли и мощностью темперамента; в обличении и угрозе, как и в скорби и жалобе, поэту свойственна порывистая искренность. Лирика Моро оставалась близка демократической аудитории последующих поколений; его стихотворение «Зима» с неизменным успехом читали на публичных концертах в дни Парижской Коммуны.

ЗИМА

Перевод В. Левика

Идет зима! Ноябрь, оледенивший лужи, Поэта в дом загнал дыханьем злобной стужи. Где солнце, где цветы, веселье и тепло? Увы, как летний сон, все милое ушло! Озябший пастушок играет на свирели, Уныло выводя старинные ноэли, И ветер, на лету рулады подхватив, Разносит по полям бесхитростный мотив. Худая женщина с библейскими чертами Несет, едва плетясь, валежник за плечами, Чтоб разогреть очаг, кой-как состряпать снедь, Еще раз накормить детей… и умереть. Пора любви прошла, ушла с листвой зеленой, И глухо стонет лес, уже посеребренный. Как нимфа юная, кудрявый и живой В те дни, когда зефир играл его листвой,— Теперь, утратив жизнь, в разлуке с солнцем, с летом, Он, облысев, торчит уродливым скелетом, И стон доносится из чащи сквозь туман, Как дикий древний вопль: «Погиб великий Пан!» В глухой агонии тоскует вся природа, И я тоске моей не нахожу исхода; В душе невольный страх, и мысль нейдет с ума, Что голод и мороз опять несет зима, Что мерзнущий бедняк мечтает в дождь и вьюгу: О, если б крылья мне, чтоб уноситься к югу, Чтоб вольной птицей мог я находить всегда И ниву с зернами, и рощу для гнезда! Туда, в блаженный край, где встал над лесом пиний Гигантским очагом Везувий дымно-синий, Где подле мраморов, беспечны и вольны, На солнце нежатся Неаполя сыны, Туда хочу, туда! Увы, мечтатель пылкий, Дрожи и умирай на нищенской подстилке! А между тем богач объедет целый свет, Ездою утомив лишь свой кабриолет. Прошли дни радости? Так что ж! Любимцы счастья, Пусть увядает парк под бурями ненастья! Из замков двигайтесь в столицу, где всегда За деньги радость вы найдете без труда. О баловни судьбы, для вашей праздной клики Наш пестрый Вавилон откроет пир великий, Стремитесь весь Париж повергнуть под пяту! Спешите утолять капризы на лету! Для вас и чудеса, и блеск, и роскошь эта, Страданья бедняка, бессонницы поэта, Плоды из жарких стран, когда царит зима, Россини пламенный, трагический Дюма[277], Для вас дары любви, разгулы лупанара, Зимою — весь Париж, вся даль земного шара. Фемида, Цербер злой, богатым не страшна, Пред золотым дождем смиряется она. Но, чтоб всегда вкушать нетронутым и чистым То счастье, что судьба дарует эгоистам, Идите напрямик, закрыв лицо плащом, Не озираясь вкруг, не мысля ни о чем,— Затем, что, встретившись неосторожным взором С нуждою, мерзнущей в отрепьях под забором, Вы отшатнетесь прочь, нервически дрожа, Вас жалость полоснет, как лезвие ножа, Уйдет румянец ваш, и кровь застынет в теле, И розы лепесток вас будет жечь в постели. Когда пылает пунш в граненом хрустале, Старайтесь не глядеть на дверь: за ней во мгле, Придя на хохот ваш, разбуженная вами Тень Лазаря следит голодными глазами[278], Смакует запахи и молит небеса, Не смея ни войти, ни кость отнять у пса. Слепя народ гербом и золотом кареты, Когда гремят вокруг мосты и парапеты,— Велите гнать быстрей, чтоб гул идущих ног О ропоте толпы напомнить вам не мог. Страдает весь народ, но где исход из плена? Заполнят морг тела, что поглотила Сена! Ваш эгоизм — султан; он правит торжество; Он много скрыл злодейств, и здесь Босфор его. Но чей-то жалкий стон порой, как вестник мщенья, Тревожит богача в часы пищеваренья, И все голодные, которых тьмы и тьмы, Украдкой шепчутся: «А все же, если б мы…» Стон переходит в крик, а плач — в призывы к мести: Кипит, как Рыжий Крест[279], вся армия предместий. Но мало ль пламенных ораторов у вас? Quos ego[280] их смирит мятежников тотчас. Они, простой сантим жалея братье нищей, Накормят бедняка речей духовной пищей И, как тореадор, готовя пир клинку, Бросает алый шарф свирепому быку,— Трехцветный стяг взовьют с обманчивым припевом, Чтоб тигра ослепить — народ, горящий гневом! Когда ж настанешь ты, о день мечты моей, Ты, исправитель зла жестоких прошлых дней, Всеобщий уровень писателей-пророков, Предсказанный, увы, вне времени и сроков! Рассудок шепчет мне: «Мир закоснел, он спит, Он не изменится!» А сердце говорит: «Тем лучше; бедный раб во дни святого мщенья, Хоть заблуждается, — достоин всепрощенья!» Спартак опять мечом властительным взмахнет, Народ поднимется, низвергнув старый гнет, Воспрянет легион бродяг, цыган, каналий, Грязнивших празднества великих сатурналий[281], Вся грозная орда, что, претерпев разгром, Умеет воскресать под самым топором. И сытые тогда, боясь голодной голи, Врагу предложат часть их пиршественной доли, Но мститель роковой, чей так прекрасен гнев, Воскликнет: «Все мое! Я именуюсь — лев!» И разыграются неслыханные сцены, Которые Иснар[282] предрек народу Сены: К пустынным берегам, где зыблется камыш, Напрасно варвары придут искать Париж; Сотрется даже след великого Содома, Соборы не спасут его от божья грома; И ликованьями я встречу серный град, Что вихри ниспошлют на зачумленный град; И молодость моя в минуты роковые Близ лавы огненной согреется впервые! Так, разум потеряв, безумный, я взывал И в ямбе пламенном рыданья изливал; Я ненавидел все, — кто, страждущий, безгрешен? — Но каплей радости я скоро был утешен. Лишь поцелуй да хлеб поэту ниспошли, И милосердно он простит сынов земли. Господь, ты спас от бурь мое нагое тело, Но братьев горести не ведают предела; При виде их нужды мутится разум мой. Пошли им благодать, испытанную мной! Дай манну им вкусить, и стихнут их проклятья; Ты требуешь любви, — так пусть не страждут братья! Пусть обездоленный — на сытых богачей Вовек не обратит разгневанных очей! Ты, малому птенцу не отказавший в пище, Пошли голодным хлеб, а мерзнущим — жилище, Дай зиму мягкую, и в день ее конца И птицы и поэт благословят творца. вернуться

277

Трагический Дюма. — Здесь имеются в виду романтические драмы Александра Дюма-отца (1803–1870).

вернуться

278

Тень Лазаря следит голодными глазами… — В евангельской притча (От Луки, XVI, 19–25) покрытый струпьями нищий Лазарь лежал у ворот богача и желал насытиться крошками, падавшими с его стола.

вернуться

279

Рыжий Крест — предместье Лиона, где в ноябре 1831 г. вспыхнуло восстание ткачей.

вернуться

280

Quos ego! (лат.) — «Я вас!», возглас, которым в «Энеиде» Вергилия Нептун обуздывает разбушевавшиеся волны.

вернуться

281

Сатурналии. — На время этих буйно-веселых празднеств рабы в древнем Риме получали свободу.

вернуться

282

Иснар — Максимен Иснар (1755–1825), жирондист, пророчивший гибель якобинскому Парижу.