МОЛНИИ

Перевод И. Кузнецовой

О молнии любви, высоких гроз удары, Средь гнезд разметанных вы сеете пожары И смерть, но небосвод навеки тьмой одет Для тех, кто потерял ваш несравненный свет!

ШАРЛЬ-ОГЮСТЕН СЕНТ-БЁВ

Перевод М. Донского

Шарль-Огюстен Сент-Бёв (1804–1869). — Знаменитый критик и историк литературы; оставил и несколько сборников стихов. Наибольшим успехом у современников пользовался первый из них, «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» (1829), написанный от имени бедного, рано умершего студента из парижского предместья. Лирике Сент-Бёва не свойственны кричащие краски, громкие гиперболы. С интимной доверительностью она повествует о навсегда ушедших днях детства, об одиночестве мечтательной души, утратившей радость наивной веры. Но, при всем их внимании к событиям внутренней жизни, стихи Сент-Бёва отличает редкий для романтической поэзии интерес к неприметным мелочам повседневности, ко всему, что окружает героя, — будь то скромная красота сельской природы или суета шумных городских улиц.

РАВНИНА

Моему другу Антони Д.

Октябрь

С уборкою хлебов покончено давно, Поля обнажены, и в закромах зерно; Теперь, того гляди, покроет землю иней, И осень, что холмы так красила доныне, Чей драгоценный плащ был золотисто-рдян, Готовится бежать, закутавшись в туман. О, как бескрасочна равнина, как уныла! Даль помертвелая безрадостно застыла; Лачуги редкие виднеются вдали, Их стены в трещинах, мхом кровли поросли, И мнится — каждый дом пуст, холоден и темен: Ни света, ни дымка… Вблизи каменоломен — Нагромождения из глыб известняка. Застыли мельницы: намолота мука. Есть краски блеклые лишь на лесистых склонах, Осталась часть листвы там на древесных кронах: Деревья, коль они стоят к плечу плечом, Сильнее, чем когда растут особняком, Как человек сильней в кругу семьи сплоченной. И предзакатными лучами позлащенный Вверху желтеет лес, тогда как здесь, у нас, Неяркий солнца свет уже совсем погас. Равнина в сумерках особенно тосклива: Вот поле — борозды, проложенные криво, Мотыгой вскопаны, ведь здесь за редкость плуг; Вот облетевший куст; вот каменистый луг; Десяток чахлых лоз — поломаны подпорки; Кострище черное; сидящий на пригорке Мальчонка-пастушок: своих овец и коз Пасет он на жнивье; лохматый черный пес Лежит у ног его и взглядом безразличным Следит, как роется на поле свекловичном Старуха нищенка, — увы, напрасен труд. Поодаль — скрип колес и смрад: навоз везут. Кузнечик жалобно в сухой траве стрекочет. Пчела, хоть чуть жива, но все еще хлопочет, К засохшему цветку приникла хоботком. Прохожих нет; лишь три охотника гуськом Бредут, усталые и злые, без добычи,— Шатались целый день и попусту — нет дичи. А я, не торопясь, свой продолжаю путь, Чтоб там, под тисами, присесть и отдохнуть.

ЖЕЛТЫЕ ЛУЧИ

(Фрагменты)

Порою летнею, когда, по воскресеньям, Зной переждав дневной, с веселым оживленьем Все за город спешат, Устроясь у окна своей мансарды тесной, Сквозь щели жалюзи на сей исход воскресный Я устремляю взгляд. Мечтой к заветному привороженный мигу, Смотрю, держа в руках наскучившую книгу, На праздничный народ И жду — под гул толпы, под говор, смеха всплески, Что жаркой желтизной на белой занавеске Луч солнечный мелькнет. Вот он — единственный, сладчайший миг недели: Пройдя сквозь жалюзи, потоком хлынул в щели Рой золотых частиц; Мое духовное он обостряет зренье И оживляет вновь в моем воображенье Рой мыслей, чувств и лиц. Вновь связываются оборванные нити Далеких радостных и горестных событий, Прошедших благ и зол. Когда-то в этот час кюре после вечерни, Сказав нам о добре и о житейской скверне, На хоры нас повел. Светильник масляный и восковые свечи Бросали желтый свет на строгий лик Предтечи, На Девы нежный лик. Наш старенький кюре, приблизясь к аналою, Весь желто-восковой, как колос под косою Главой своей поник. …………………………………. Я вспомнил тетушку, прошедший год… Как кротко Она ждала конца. Была старуха тетка Всегда ко мне добра. На тело, саваном обвитое, сухое, Такое жалкое, глядел я, молча стоя У смертного одра. Для гроба мерку снять пришли мастеровые, Кюре читал псалтырь… И свечи восковые Струили желтый свет. Глядел на мертвую, на родственников лица, Но повторять молитв не мог: нельзя молиться, Коль веры больше нет. Слез не было, хоть знал — она меня любила… Стара и мать моя. Еще одна могила,— Уж зев ее отверст,— И скроется навек, в тиши могильной тлея, Все то, что я любил; останусь на земле я Один, один как перст. Увы, исчезнет все, что дорого и свято. Не станет матери… Нет ни сестры, ни брата, Ни любящей жены… По солнце снизилось до крыш, и в зыбких пятнах, Отбрасываемых на ткань лучей закатных, Уж нет той желтизны. Покою, радости в моей душе нет места. Вовеки не шепнет мне юная невеста Застенчивого «да»; С любимой об руку, в волнении едином, Мне в церкви не стоять под желтым балдахином. Вовеки, никогда! Никто в мой смертный час, в тот миг, что неминуем, Не склонится ко мне с прощальным поцелуем И лить не станет слез. Не нужный никому и никому не милый Окончу дни свои; и над моей могилой Не будет желтых роз. Стемнело… Голоса былого замолчали… Спускаюсь и — туда, где тонут все печали: В людской водоворот. Полны все кабачки. Толкучка, шум нестройный; Калека под хмельком куплет малопристойный Простуженно орет. Бранятся, шутят, пьют — резвятся на свободе; Целуют, тискают при всем честном народе Подвыпивших подруг. И, сытый зрелищем житейской карусели, Я дома до утра ворочаюсь в постели Под выкрики пьянчуг.