Он умолк, ибо Анна с силой сжала его локоть. Она узнала обреченного на плахе!

– Это лорд Стэнли! Герцог, я умоляю, сделайте что-нибудь, спасите его!

Ричард усмехнулся углами губ.

– Я вижу, что это тоже ваш друг?

– Да, о да! Прошу вас, милорд!

Она была так взволнована, что Глостер поразился.

– Мне казалось, что после того что вам пришлось сегодня узнать, ничто уже не сможет вас тронуть.

Анна медленно повернула к нему лицо.

– Как вы жестоки, Ричард!

Казалось, она не может вздохнуть. Ее рука, вцепившаяся в локоть Глостера, дрожала. Порыв ветра откинул ее капюшон, и пряди волос упали на лицо. Анна глядела на помост, где связанный Томас Стэнли поцеловал, склонившись, крест священника. Палач грубо поволок его к плахе. В отдалении пророкотал гром. Анна снова взглянула на Ричарда.

– Идемте, довольно, – проговорил тот. – С этим седым волокитой ничего не случится, уверяю вас. Кто-кто, но Стэнли, если он не круглый дурак, выйдет живым из этой переделки.

В это мгновение на помост прыгнул коренастый невысокий рыцарь.

– Государь! – вскричал он, обращаясь к тому, кого Анна не могла видеть за толпой. – Государь! Я молю вас о милосердии для моего брата Томаса.

Толпа вокруг загудела, так что Анна не могла расслышать ответ короля. Палач нерешительно перекладывал топор из руки в руку.

Глостер уже вел Анну в сторону. Не спуская глаз с плахи, она машинально следовала за ним, но внезапно остановилась. В просвете между двумя помостами виднелся установленный под навесом трактира стол, за которым, нарядные и веселые, восседали венценосный Эдуард Йорк и его приближенные.

Это казалось невероятным. Анна видела перепуганного трактирщика, подносящего лордам вино, видела кубки на столе, уставленном яствами. Король Эдуард, весь в белом атласе с золотой цепью на груди, неспешно обгладывал куриную ножку. Рядом с ним сидел Кларенс, веселый, возбужденный, заискивающе поглядывающий на старшего брата. Далее лицом к помосту сидели другие лорды, одних Анна знала, других нет. Они ели и пили, а на их глазах казнили людей!

– Государь! – вновь воскликнул сэр Уильям Стэнли. – Пощадите моего брата ради меня!

Король небрежно отбросил кость и поднялся. Высокий и статный, он неторопливо ополоснул пальцы в поднесенной стольником серебряной чаше и проговорил:

– Сэр Уильям, вы, не щадя жизни своей, бились за нашу победу, вы ранены. И я с радостью дарую жизнь вашему брату, но при одном условии: никогда больше Томас Стэнли не поднимет меч против Белой Розы, больше того – сам встанет под ее стяги, сражаясь за процветание династии Йорков.

Лорд Томас медленно встал с колен, ветер откинул седые волосы с его лица.

– Согласен, государь. Но и я имею свое условие.

– Ого! Вы дерзки. Но я слушаю вас.

– После победы Белой Розы никто не должен причинить вреда леди Маргарите Бофор, графине Ричмонд, и ее сыну.

Толпа заколыхалась, а король рассмеялся.

– Согласен от всего сердца, сэр Томас. Я слишком чту дам, чтобы не понять того, кто даже на пороге смерти отстаивает их интересы.

Палач перерезал веревки, и барон, поддерживаемый младшим братом, благополучно спустился с помоста. Король собственноручно налил ему вина в бокал. Толпа ликовала, люди славили милосердие короля Эдуарда, а на соседнем помосте палач уже заносил топор над очередной жертвой.

Теперь Ричарду удалось увлечь Анну за собой. Она шла, как во сне, и очнулась, лишь когда оказалась в небольшом монастыре, где брат-травник, шепча ей слова утешения, повел ее в глубь построек. Ричард остался снаружи, отчего Анна испытала некоторое облегчение.

Герцог был по-своему мягок с ней, но она беспрестанно ощущала некое давление с его стороны. Сейчас же, когда она спустилась в монастырскую лечебницу, избавившись от черных всепроникающих глаз Ричарда, она могла полностью отдаться своей скорби.

Тело графа Уорвика лежало на каменном столе у окна, сквозь которое просачивалось так мало света, что монаху пришлось зажечь еще несколько свечей. Анна стояла не шевелясь и неотрывно глядя на того, кого еще недавно называли Делателем Королей и чье имя вот уже более десяти лет заставляло содрогаться ланкастерцев и йоркистов.

Отца уже обмыли, но еще не одели. Его руки покойно лежали вдоль тела, ноги и бедра были прикрыты сукном. Анна видела широкую грудь отца, его упругий плоский живот, жилистые недвижные кисти. Лицо Уорвика было спокойно и прекрасно. Исчезло выражение усталости, разочарования, недовольства. Покоем и миром окрасила смерть его черты. Таким Анна не помнила его при жизни. Отец всегда был слишком подвижным, лицо его постоянно менялось, жило, передавая тысячи и тысячи оттенков души.

От тела исходил резкий запах, но это не был трупный запах. Кожа казалась золотисто-бледной в блеске свечей, а страшные багровые рубцы и раны, наскоро зашитые, пересекались со старыми побелевшими рубцами. Некоторые из них Анна помнила с детства, как, например, этот рубец у уха или эту шишку на плече. Когда она была ребенком и отец носил ее на руках, она любила теребить ее, нащупав сквозь одежду и ни на миг не задумываясь о том, что могла причинить ему боль.

Раны были везде, но страшнее других были чудовищный синий рубец, выходивший из-под покрывала и достигавший грудной клетки графа, а также рана на горле – черная зияющая дыра. Анна помнила, как Ричард сказал, что ее отца зарубил Филип. И сейчас, глядя на эти страшные рубленые раны, она тихо застонала.

– За что, Фил?.. Зачем ты сделал это? Зачем?

Она осела на колени и, уткнувшись лицом в холодное, твердое, резко пахнущее тело отца, завыла сквозь сцепленные зубы, сдерживаясь из последних сил. Но боль рвала, разрывала, и через миг она уже не могла ее удержать и закричала, забилась в истерических рыданиях, так что брат-травник, возившийся с какими-то склянками в углу, торопливо вышел прочь.

Волны боли и отчаяния заглушили в ней все. Отец!.. Сколько она себя помнила, он всегда был рядом. Он был красивым, сильным, бесконечно добрым. Он носил ее на руках, подбрасывая так, что она визжала от страха и восторга, он купал ее в чане, и они брызгались мыльной водой… Она была еще совсем крошкой, когда он посадил ее на своего огромного коня и гонял его по кругу, а она цеплялась за гриву и больше всего боялась расплакаться и огорчить отца. Он был самым любящим и заботливым родителем в Англии – он, гроза королевства, беспощадный и холодный Делатель Королей. Все самое светлое, что она вынесла из своего детства, было связано с ним. Отец баловал ее, оберегал и любил ее. Порой в его жизни случались важные события, появлялись другие люди, женщины, увлечения. Но маленькая девочка из родового замка Невилей Миддлхем всегда знала, что она занимает трон в сердце отца, что она обожаема им, и может делать все, что ей заблагорассудится, ибо отец будет всегда на ее стороне.

Потом она повзрослела и ее увезли в монастырь. Когда ее, ревущую в голос, оторвали от него, она впервые в жизни увидела, как на глазах Уорвика блестят слезы. Это так поразило ее, что она даже перестала отбиваться от монашек и позволила усадить себя в повозку. Она была поражена, ибо поняла, что и отец не хочет этой разлуки, а значит, в мире есть нечто, что сильнее его любви к дочери. Это было его честолюбие. Она должна была стать королевой Англии, и ради этого Уорвик согласен был бросить на чашу весов и счастье дочери, и свою жизнь.

Позже, когда он изредка навещал ее в Киркхеймском аббатстве, она поняла, чего он ждет от нее. Теперь, словно по волшебству, он перестал видеть в ней ребенка, он любил ее по-прежнему, но без устали говорил о ее будущем, умело и целеустремленно направляя ее в то русло, по которому ей предстояло плыть.

Анна помнила их последние дни вместе, когда она, сбежав от мужа, явилась в Лондон. Они ссорились, она была непокорна, у них были тайны друг от друга, копилось отчуждение. Она злилась на него и не была хорошей дочерью. Но тем не менее после их последней встречи (ах, могла ли она тогда думать, что это последняя!) они расстались друзьями, и отец дал ей свое благословение.