Факелы отбрасывали на лица пирующих красноватый свет. Под столами сновали забредшие в открытую настежь дверь куры. Ричард, в своем блистающем наряде, с рукой на перевязи, восседал во главе стола, красочно рассказывая жадно внимающим ему воинам о ходе битвы, о том, как шесть долгих часов в густом тумане англичане истребляли друг друга, о смерти Уорвика, Монтегю, о гибели тучного Экзетера, о пленении Стэнли, о бегстве Оксфорда и Сомерсета с поля боя. Все это сопровождалось щедрыми возлияниями, и Ричард уже пребывал в самом благодушном настроении, когда сверху спустилась баронесса Шенли и сообщила, что принцесса Уэльская желает видеть герцога.

Когда Ричард поднялся в башню, Анна уже успокоилась, но на лице ее были заметны следы слез.

– Могу ли я просить вас, милорд, сопровождать меня к телу отца?

Ричард поморщился.

– Барнет сейчас не самое подходящее место для леди. Король Эдуард вершит там суд и расправу, и даже горожане, не выдерживая этого, бегут в лес.

– И все же я настаиваю.

Ричард, размягченный вином и едой, неожиданно согласился. Было велено седлать коней, и через полчаса кавалькада двинулась в сторону Барнета.

Едва они покинули пределы замка, небо потемнело, налетел ветер, гоня полотнища серых холодных туч. Пасхальное солнце скрылось, все вокруг стало тусклым, тени исчезли.

– Будет гроза, – заметил Ричард, вглядываясь в сумрачное небо.

Анна молча правила конем, глядя прямо перед собой. Дебора Шенли на своей малорослой пегой лошадке все время держалась рядом, с тревогой поглядывая на принцессу. Ее супруг замыкал кортеж, недовольно поглядывая на супругу, не уделявшую ему никакого внимания.

Они свернули в лес. Здесь было тихо, лишь ветер шумел в вершинах дубов и буков. Дорогу им торопливо перебежала волчица с отвислыми сосцами, неся в пасти какую-то поживу. Ричард кивнул в ее сторону.

– Сегодня под Барнетом для них будет настоящий пир. Король запретил монахам хоронить павших ланкастерцев и оказывать помощь их раненым. Конечно, это выглядит жестоко, но во время войны всегда совершаются поступки, которые потом хочется забыть.

Анна будто и не слышала этих слов, словно пребывая в трансе. Однако когда лес расступился и перед ней предстало поле битвы, она очнулась и на лицо ее набежала тень ужаса и отвращения.

Налетевший ветер доносил тошнотворный запах крови, железа и уже тронутых разложением трупов. Всюду, куда ни глянь, лежали груды человеческих и конских тел, торчали обломки копий. Изрубленные тела казались тряпичными куклами, серое смешивалось с багровым. Некоторые из павших были обнажены, и их раны казались иссиня-черными. Там и тут мелькали фигуры мародеров, хотя Эдуард строго-настрого запретил грабить павших, пока войсковые командиры и монахи не вынесут с поля боя тела раненых и убитых йоркистов, чтобы с почестями похоронить их в освященной земле. Среди мертвых бродили псы, обнюхивая тела, лизали пропитанную кровью землю. Тучи воронья и галок кружили над павшими, с карканьем и гвалтом опускаясь на трупы, а высоко в небе парили ястребы.

– Уедем скорее отсюда, – жалобно попросила Анна.

Взгляд Ричарда был полон иронии.

– Разве вы не росли при войске, Анна? Я думал, что вы с детства приучены к виду смерти.

Не отвечая, Анна повернула коня. Герцог ехал рядом.

– Дальше будет все то же самое.

Он был прав. Они приближались к Барнету, а вдоль дороги тянулись шеренги висельников – тех, кого Эдуард велел казнить после боя. Обычного милосердия к побежденным не было. Тех, кто пытался спастись бегством, ловили и вздергивали на сучьях ближайших деревьев. Их было множество – десятки, сотни. Синие лица, вывалившиеся языки, закрытые в муке или же, наоборот, вытаращенные глаза… Ветер раскачивал их тела среди светлой весенней зелени. Порой приходилось пригибаться, чтобы не задеть за их голые, скрюченные судорогой ступни.

Анна оглянулась на Дебору. Та была белее меха своего капюшона. Поотстав, она жалась к мужу. Шталмейстер склонился с седла к жене, что-то говорил ей и улыбался, но она, казалось, не понимала его, расширенными от страха глазами глядя на целую армию повешенных.

Но худшее ждало их у самых стен города. Миновав башни, служившие воротами Барнета, они услышали слитный людской гомон, и вскоре их глазам предстала возбужденная толпа. Здесь были в большинстве воины, но виднелись и колпаки горожан, и растрепанные головы девиц легкого поведения. Все они сгрудились у подножия холма перед церковью, и их было так много, что путники вынуждены были спешиться и вести коней на поводу. Солдаты были сплошь пьяны, визгливо гремела музыка, над толпой взвивался женский смех. Однако все это вовсе не походило на праздник – слишком уж усталыми и злыми были лица людей.

Герцог провел Анну сквозь толпу, и они оказались на городской площади. Здесь стояли два наспех сколоченных помоста, на которых орудовали палачи.

– Хотите взглянуть поближе? – спросил Глостер и, прежде чем Анна ответила, увлек ее за собой. Люди расступались перед ними. Гул толпы напоминал удовлетворенное урчание зверя, получившего свой кусок. Анна поскользнулась и с ужасом поняла, что ступает по крови. Вся земля вокруг была пропитана человеческой кровью, стекавшей по доскам от плах. Тела казненных лежали здесь же, и из рассеченных артерий все еще струилась кровь. Отрубленные головы подручный складывал пирамидой, как ядра. Когда Ричард с Анной оказались в первом ряду, подручный палача как раз подхватил на лету еще одну, водрузил ее поверх других, но неудачно, и голова, качнувшись, скатилась прямо под ноги Анны. Принцесса попятилась – на нее смотрели застывшие серые глаза, волосы были забрызганы кровью, сквозь серые губы блестела полоска зубов. Маска смерти! Но Анна узнала этого человека. Она помнила, как он шутил и смеялся, как пытался напевать, плохо владея своим сиплым голосом… Ей стало дурно. Застонав, она ухватилась за локоть Ричарда.

– Мужайтесь, принцесса. Это не первая казнь, на которой вы присутствуете.

Он пнул ногой голову, и та, словно мяч, набитый овечьей шерстью, откатилась в сторону.

Анна подняла сухие сузившиеся глаза на Глостера.

– Это был Саймон Селден, мой добрый друг… Когда-то он помог мне в трудную минуту… Год назад…

Ей казалось, что после того отчаяния, которое она уже испытала, ничто не в силах ее тронуть. Но, оказывается, у этой чаши нет дна. Саймон Селден… Он и его жена были для Анны олицетворением счастья и покоя в этом враждующем мире. Она словно воочию увидела каминный зал их замка, смеющегося Саймона, лукавые мордашки его дочерей, сияющие глаза леди Джудит с младенцем на руках…* И вот всему этому пришел конец.

Анна подняла лицо к серому, бурному небу. «Господи! Зачем Ты допустил этот ад на земле? Зачем Тебе понадобилось вытаптывать все доброе, что произрастает среди детей Твоих? Где Твое милосердие, Господи?!»

Толпа разом ухнула, когда палач отсек голову новому ланкастерцу и, ухватив ее за волосы, приподнял, показывая. Из перерубленной шеи потоком хлестала кровь. Помощник палача сгреб обезглавленное тело и швырнул в общую кучу. Бледный монах, стоявший на помосте и исповедовавший казненных, рухнул на колени и начал молиться. Палач устало вытер лицо и крикнул что-то в толпу. Вокруг засмеялись, и с рук на руки к плахе поплыл бурдюк с вином. Палач припал к нему, вино лилось по его подбородку, по голой груди. Ему было жарко, и его сильное тело лоснилось от пота.

В это время на другом помосте священник исповедовал коленопреклоненного рыцаря. Анна не видела его лица, но что-то в его взъерошенных ветром седых волосах показалось ей знакомым. Палач, утомленно облокотясь о топор, ждал окончания исповеди. Ветер вздувал красную пелерину на его плечах, словно крылья демона.

Ричард склонился к Анне.

– У Эдуарда отличные палачи. Он их специально готовил для этого дня. Они делают свое дело одним ударом и никогда не заставляют жертву страдать. Король необычайно щепетилен на сей счет. Палачам обещано по гарриноблю за каждую мастерски снесенную голову…