Исследователь «Сословия друзей просвещения», уже упомянутый нами неоднократно А. А. Веселовский обращал внимание на то, что в конце протоколов порывистым почерком Пономаревой сделана запись: «12 кончилось незабвенное общество». Он предполагал, что «что-то произошло интимное» и что само Общество «было лишь главою ее романа»[194]. Но Веселовский неверно прочел запись.

Она гласит: «С кончиной незабвенной общество рушилось. И. П.», — и сделана, конечно, не Софьей Дмитриевной, но Акимом (Иоакимом) Ивановичем Пономаревым.

Что же касается роли общества в личной биографии Софьи Дмитриевны, то в суждении Веселовского заключалась большая доля истины, хотя и далеко не вся истина, как мы имели случай убедиться. Общество «кончилось», когда произошел разрыв. Из мемуаров Панаева следует как будто, что это случилось вскоре после его возвращения в Петербург, но его воспоминания, как это часто бывает, сжимают, спрессовывают реальное время. Протокол последнего, шестого заседания датирован 21 декабря, — и в этом собрании Аркадин-Панаев читал свой «Сон Филлиды» и «Нечто о железной маске»[195]. Итак, прошло не менее трех месяцев, прежде чем Панаев решился порвать с домом Пономаревых. Затем начались «увлекательные записки» и «убеждения Измайлова»; под знаком мучительной разлуки проходит для Пономаревой начало, а быть может, и первая половина 1822 года.

«Спустя год, — рассказывал Панаев, — встретившись со мною на улице, она со слезами просила у меня прощения, умоляла возобновить знакомство. Я оставался тверд в моей решимости…»[196]

Панаев вспоминает осень и зиму 1822 года.

В это время, по нашим расчетам, зарождается увлечение Дельвига, отразившееся в стихах еще не оформившегося «пономаревского цикла». И в это же время тяжелая болезнь укладывает его в постель.

* * *

Идет кампания против молодых поэтов на страницах «Благонамеренного».

Измайлов, всласть отругавшись в журнале, садится за галантные письма Софье Дмитриевне Пономаревой.

Эти письма не дошли до нас. От них остались только небольшие стихи, вероятно, стихотворные вставки, которые сам автор сохранил в рукописном сборнике своих произведений.

А. Е. ИЗМАЙЛОВ — С. Д. ПОНОМАРЕВОЙ6 декабря 1822 г. ИЗ ПИСЬМА К С. Д. П. Представьте вы себе досаду всю мою: В Фурштадской улице теперь я на краю;       Но не к Таврическому саду! — К Литейной! — Сели все играть в вист и бостон.       Я не умею и не сяду, Сижу один в углу и, несмотря на сон, Который у меня смыкает ясны очи       (Я не спал три или четыре ночи), Пишу стихами к вам. О если бы я мог Писать иль говорить теперь у ваших ног! 6 Дек. 1822.

Он все же был рыцарь — старомодного образца, любезник в духе XVIII столетия. Но он в самом деле был привязан к своей жестокой красавице, «belle dame sans merci» — и притом совершенно бескорыстно.

8 февраля 1823 г. ИЗ ПИСЕМ К НЕЗАБВЕННОЙ           Мученье Тантала терплю, Хоть я и не в стране подземной, мрачной, адской           Теперь я в улице Фурштадтской;           Но не у той, кого люблю.           Чтоб уменьшить свою досаду, Смотрю, смотрю в окно к Таврическому саду.           Но тщетно мой блуждает взор В туманну даль глаза напрасно устремляю,           Очки напрасно протираю. Не вижу ничего — вдали один обзор. Не слышу даже я, как лает ваш Гектор. Какой вздор! — скажете вы, — но я не увижу этой улыбки. 8 февр. 1823[197].

В промежутке между письмами, 12 февраля, он пишет басню против «баловней-пиитов» — «Макарьевнина уха»:

      Иной остряк иль баловень-пиит       Уж так стихи свои пересолит,       Или, как говорят поэты-обезьяны,       Положит густо так румяны,             Что смысла не видать. Охота же кому бессмыслицу читать![198]

«Баловни» — как нам уже известно, принадлежат к «союзу поэтов»; «обезьяна» — конечно, А. Бестужев, обзором которого в «Полярной звезде на 1823 год» Измайлов был раздражен до крайности. В этом обзоре говорилось о музе князя П. И. Шаликова — «игрива, но нарумянена», о Дельвиге — «в его безделках видна ненарумяненная природа».

Дельвиг тем временем понемногу оправляется от болезни. 16 февраля Измайлов сообщает Яковлеву:

«Барон Дельвиг был при смерти болен и во время болезни своей написал стихи, в которых, между прочим, есть „пляшущий покой“»[199].

В «Благонамеренном» он упоминал о «Пляшущем покое», элегии г. Вралева пятистопными ямбическими стихами, состоящей только из восьми строк[200].

Какие стихи он имел в виду, — мы не знаем. Напечатаны они не были, — и ни в одной из известных нам редакций дельвиговских стихов «пляшущего покоя» нет.

Но Дельвиг действительно писал стихи, когда уже начал поправляться, — и адресовал их Софье Дмитриевне.

Вчера я был в дверях могилы; Я таял в медленном огне; Я видел: жизнь, поднявши крылы, Прощальный взор бросала мне…

В этих же стихах — «К Софии» — он упоминает о ее «нежном участье» к «больному певцу»:

И весть об вас, как весть спасенья, Надежду в сердце пролила; В душе проснулися волненья…

Он уже может забавно шутить — и над самим собой, и над минувшей опасностью, и над врачами, как это принято с мольеровских времен. В его черновой книге появляется набросок, тоже обращенный к Пономаревой:

Анахорет по принужденью И злой болезни, и врачей, Привык бы я к уединенью, Привык бы к супу из костей, Не дав испортить сожаленью Физиономии своей, Когда бы непонятной силой Очаровательниц иль фей На миг из комнаты моей, И молчаливой, и унылой, Я уносим был каждый день, В ваш кабинет, каменам милый…

Сразу после этих стихов записаны обрывающиеся строки:

Нет, я не ваш, веселые друзья, Мне беззаботность изменила — Любовь, любовь к молчанию меня И к тяжким думам приучила. От ранних лет мы веруем в нее… вернуться

194

Веселовский А. А. Указ. соч. C.▫65.

вернуться

195

Там же. C.▫64–65.

вернуться

196

Вестн. Европы. 1867. № 9. C.▫266.

вернуться

197

ГПБ, ф. 310, № 2, л. 136 об., 169.

вернуться

198

Русская басня XVIII–XIX веков. C.▫347–348.

вернуться

199

Левкович Я. Литературная и общественная жизнь пушкинской поры. C.▫157.

вернуться

200

Благонамеренный. 1824. № 1. C.▫65–66.