– В твоем выводе есть логика. Но, согласись, актриса, заболевшая, к примеру, какой-то серьезной хворью, вряд ли будет об этом распространяться. А такое обстоятельство нельзя исключить. К тому же, столько лет прошло… Какое теперь может быть расследование?

– Почему бы не попытаться? Не забывай, я все-таки журналистка, и хватка у меня неплохая. Если я что-нибудь заподозрю – буду идти до конца. – Она решительно вскинула голову. – А то, что касается большого количества времени, прошедшего с той поры… это, конечно, верно. Но для некоторых людей достаточно небольшого слуха, намека на прошлый, уже давно истлевший скелет в шкафу, чтобы испортить им настоящее и будущее.

– Ты рассказывала об этой своей версии кому-нибудь?

Лора удивленно приподняла брови:

– Ты имеешь в виду убийство?

– Ну о других версиях ты мне пока не рассказывала.

Лора задумалась, вспоминая.

– Ну конечно, я не кричала об этом на каждом углу, но обсуждала возможные варианты смерти Мишель со многими своими знакомыми. – На последнем своем слове журналистка вдруг поняла смысл моего вопроса: глаза ее округлились, судорожно сцепив тонкие пальцы и отведя отрешенный взгляд в сторону, она посмотрела куда-то вдаль, мимо меня. Несколько мгновений Лора казалась мне застывшей статуей, но через несколько мгновений женщина ожила, плавным движением руки отбросив назад густую прядь волос, и вновь посмотрела на меня, силясь улыбнуться:

– Я не хочу умирать, Марк. Мне страшно. И до твоего приезда я даже не могла у кого-нибудь поплакаться на плече или просто поговорить. Я очень одинока. Но раньше, пребывая в состоянии одиночества здесь, у себя дома, я чувствовала себя замечательно, жила работой, приняв для себя, как должное, что не всем везет с личным счастьем, – вздохнув, она виновато заметила поникшим голосом: – Так откровенно я еще никому не исповедовалась.

Казалось, женщина постарела на глазах: ее взгляд стал усталым и равнодушным, носогубные складки стали четче, подчеркнув изможденность похудевшего лица, даже блеск каштановых волос потускнел и приобрел оттенок искусственного дешевого парика. Такая скорбная картина вызвала во мне амбивалентные чувства: симбиоз саднящей жалости и нарастающего раздражения. В конечном итоге досада, оказавшаяся доминирующей, трансформировалась в созидательный, хотя и жестокий порыв. Я пересел к ней на диван и, взяв приятельницу за руку, громко и твердо сказал:

– Лора, я не узнаю тебя! Ты молода, красива и успешна! Откуда такой пессимизм? – Я чуть сжал ее холодные пальцы. – Любые проблемы можно решить. Надеюсь, ты же не хочешь, чтобы я испытывал к тебе жалость?

Удивленная моим эмоциональным всплеском, усиленным непривычно громким голосом, журналистка оторопело посмотрела на меня. Тягостная пауза длилась несколько секунд. Затем она протянула руку к бокалу с бренди и охватила его напряженными пальцами, немного подумала и поднесла напиток ко рту, решительно допив оставшийся алкоголь.

Помолчав еще некоторое время, она вдруг скривила темные губы в скептической ухмылке:

– А знаешь, Марк, похоже, значение трезвости явно переоценивают. Посуди сам: до вечера у меня была свежая голова, но мне было грустно, тяжело и очень страшно, жизнь казалась мне безрадостной и утомительной. А мне сейчас – до свежести, как до вершины Монблана, но я весела, счастлива и бесстрашна. Разве нет?

– Это так, но буквально несколько минут назад, ты выглядела очень несчастной, а чтобы дойти до такого, как ты говоришь, счастливого состояния, тебе потребовалось дополнительное химическое вещество, в народе известное как этанол.

– Может, мне не хватает своего гормона радости?

– Не исключено, но ведь раньше тебе его хватало. Ищи его в другом, иначе можно навсегда забыть о разуме.

– Знаю, Марк, – серьезно и трезво ответила мне Лора. – Мне просто хотелось подурачиться и спровоцировать тебя на какую-нибудь выходку, – улыбнулась она. – Неплохо я изобразила тоску и безнадежность?

Немного опешив, я медленно произнес:

– Да, надо признать, тебе удалось меня одурачить.

– Да уж, хотя мне не очень-то пришлось напрягаться. Но после нашей беседы я действительно стала лучше себя чувствовать.

Удивительно, но после ее признания о таком нелепом розыгрыше мои ощущения стали чуть радостнее.

– Ты знаешь, я тоже сейчас чувствую себя сейчас замечательно, – ответил я, улыбаясь.

– Может, все-таки этанол?

– Ну скажем, не без участия оного. Но, уверен, наш разговор имел оздоровительное действие на нас обоих.

– А знаешь, детектив, я рада, что рассказала тебе о многом, хотя далеко не все имеет отношение к этому делу. – Лора благодарно посмотрела на меня и легко поцеловала меня в щеку. – Спасибо, что ты с таким вниманием и сочувствием выслушал «соло одинокой совы».

Я чуть заерзал в кресле, чувствуя себя неловко. Никогда не мог спокойно выслушивать женские истории. Но женщина больше не стала рассыпаться в благодарностях, зная, что мне это совсем не понравится.

– Подумай, может, эти странные происшествия все же имеют отношение к какому-то другому, прошлому, делу?

– Нет, Марк. Я уверена, кожей чувствую. Целый месяц я только этим и занималась: думала, анализировала. И мой журналистский, да и жизненный опыт подсказывают, что я на верном пути. Ты же знаешь, что у меня нередко получались неплохие прогнозы для актеров и актрис… хотя были и такие люди, которые не оправдали моих надежд, но по причине сугубо их личностных качеств. А занимаюсь я таким прогнозированием, можно сказать, с подросткового возраста, – уверенно и чуть раздосадованно прокомментировала она мои сомнения, в общем-то, неверно их истолковав. – Меня всегда интересовал театр и кино, но желания стать актрисой у меня никогда не было. Дальнейшее ты знаешь: я выбрала журналистский факультет, закончив и режиссерские курсы.

– Такими способностями, обладают, наверно, небольшое количество специалистов в этой сфере искусства?

– Почему? В том-то и дело, что у многих людей есть такое «видение», и я совсем не уникум в этом отношении. Это качество, по-моему, в большей степени, интуитивное, которое оттачивается с годами и опытом, впрочем, это относится и к другим профессиональным навыкам и природным талантам, при постоянном их развитии конечно. А я среди театральных критиков, похоже, была одной из самых зловредных, – язвительно и несколько цинично заметила она.

– Ну ты же решила перейти в разряд криминальных репортеров, по сути, стала стрингером. Хотя, вероятно, эти понятия не очень-то различаются.

– Пожалуй, но в этом деле, думается, есть и криминал, и театр, поэтому мне тем более интересно.

– Но почему тебя вдруг затронула именно эта, как там ее, Кристель…

– Ферра, – подсказала Лора.

– Да. Разве нет других молодых и талантливых?

– Ты думаешь таких много?

– В общем-то, я над этим никогда не задумывался. Но тебя, безусловно, заинтересовало сходство двух актрис. Но что в этом удивительного? Мало ли бывает похожих людей, и не только в актерской среде. Или тебя заинтересовала смерть Мишель Байю?

Задумавшись, журналистка механически поглаживала мраморную голову змеи, вперившей свой гипнотический взгляд в область моей промежности. Я знал, что этот ползучий гад не сможет меня чего-нибудь лишить, да вот только мастерство скульптора, создавшего сие творение, было выше всяких похвал, однако мне совсем не хотелось восхищаться его талантом: время от времени мои руки стремились прикрыть уязвимую часть моего тела, и мне приходилось мысленно одергивать их от такой вопиющей глупости. Но ведь мы не всегда вольны управлять своими рефлексами!

Мои размышления о роли инстинктов в жизни прервала Лора. Собственная убежденность женщины в предчувствии сенсационного расследования очень украсила ее. Воодушевление и азарт преобразили привлекательную даму, придав ее образу страстность и волнующий шарм: выразительные глаза, казалось, излучали внутренний энергетический магнетизм, полные губы призывно и откровенно обнажали искрящуюся белизну зубов, каскад шелковых волос ниспадал шоколадной волной на оголенные плечи. Если бы не серьезность сегодняшнего разговора, наше взаимное целомудрие, подозреваю, могло бы подвергнуться испытанию на прочность.