Морису было почти семьдесят. Но выглядел он на десяток лет моложе, и это, несмотря на то что трезвым его не видел никто из живущих нынче в

Тауэринг-Хилле

, хотя – и откровенно пьяным – тоже.

Маленький, худосочный, юркий, хитроватый, но весь из себя такой живчик, брызжущий энергией, проворный, как ртуть, смотритель напоминал Чарли Чаплина, только без усов и котелка, а его растоптанные, откровенно большие ботинки усиливали это сходство. Морис осознанно подражал великому комику, но делал это так талантливо и смешно, что не вызывал замечаний у

окружающих

, а наоборот – смех и поощрение. И это на кладбище! Нередко доходило даже до курьезов.

Морис являлся своего рода достопримечательностью

города

. За его трудолюбие и смешливость этому бодрячку прощалось его многолетнее поклонение Дионису.

К тому же он отлично изучил вверенный ему объект и неоднократно оказывал помощь по разным хозяйственным вопросам, да и в качестве гида мужчина был незаменим.

Жил Глэдли в маленьком веселеньком домике, рядом с кладбищем.

И как он сам рассказывал, такое тихое и спокойное соседство его очень устраивает.

Сейчас смотритель-гид стоял, крепко держась за крыло ангела. Мраморный розовый херувим привычно улыбался, но в его улыбке не было признаков радости от такого соседства.

На свежеокрашенных черных воротах блестела бронзовая надпись: «

Parva

domus

,

magna

quies

» («Малое жилище – великий покой»).

Хитро прищурившись, Морис поприветствовал меня. Смотритель был чрезвычайно словоохотлив. Сам с собой он пока не разговаривал, но разговаривал с могилами, вернее, с теми, кто нашел в них свое упокоение, при этом его монологи были такими яркими и выразительными, издалека напоминавшими фанданго, что

ему

даже хотелось ответить. Хотя

, по-видимо, з

а прошедшую ночь

старик

все же соскучился по

живому общению.

– Что-то

вас давно не было видно, мистер Лоутон, –

вместо приветствия констатировал он приятным и почти трезвым голосом.

– Да,

вы

прав

ы, мистер Глэдли

.

–

Были в отъезде?

– Как вы догадались? – деланно удивился я.

 – Это легко, – самодовольно ухмыльнулся старик, не решаясь все же оставить мраморного ангела на произвол судьбы. – Вы как-то говорили, что

на кладбище

вам

хорошо думается.

Сомневаюсь, что за последнее время у вас не возникла необходимость о чем-либо хорошенько поразмышлять, – иронично захихикал он. – Значит, вы для этой цели бродили среди других могил.

 – Браво, мистер Глэдли, ваша логика меня восхищает, – без всякого скепсиса заметил я. – Я навещал своих родственников, проживающих в Милане.

 – О, Италия! – Он восторженно причмокнул.

А я в этот момент понял, мне срочно нужно ретироваться, дабы избежать его монолога, тем более мне показалось, что мои мозги наконец-то настроились на нужную волну. –

А

в

ы еще не видел

и

сегодня отца Коварта? – У меня не было необходимости видеться со священником, но привычка «заметать следы», по-

видимому, у меня

в крови.

– Как же не видел? – возмутился Морис. – Минут десять назад он направлялся в сторону церкви. Так что там вы его и найдете. – Любопытство Мориса росло, как аппетит у страдающего булимией, и требовало дополнительных порций информации. Я знал, что теперь он последует за мной, особо не прячась.

– Благодарю вас, мистер Глэдли. – Хорошегодня! – попрощался я и, следуя своей легенде, последовал к церкви через кладбище.

Слева, сразу за воротами, на небольшом холмике, перед моими глазами предстала маленькая часовня, обновленная и сверкающая бежево-кремовой палитрой,

но

в моих ассоциациях казавшаяся воздушным пирожным, не совсем уместным в таком месте. Перед входом в часовню радовала взор клумба-цветник,

усыпанная

мелкими

яркими

цветочками. В центре клумбы журчал аккуратный грибок фонтанчика. Были здесь и деревянные скамейки, обычно не пустовавшие в теплое и сухое время года. Отсюда, с этого холма, открывался вид на многие захоронения.

На

моги

льных плитах

пестрели еще не увядшие цветы, оживляющие бело – серую гамму мраморных крестов и каменных надгробий. Веяло ничем не нарушаемым покоем – просто идиллия! Но мне, к сожалению, некогда было наслаждаться этой пасторалью и я

направился к интересующим меня могилам.

Ярко-красная шапочка Мориса, как поплавок на воде, время от времени всплывала поблизости, среди редких деревьев и кустарников. Задумавшись о своих насущных вопросах, я споткнулся о выступающий корень могучего платана, и тот окатил меня с головы до ног мощной струей холодной влаги. По прыгающей, как воздушный шарик на ветру, красной шапочке и сдерживаемому смешку я понял, что хоть кого-то рассмешил сегодня и почти без усилий со своей стороны.

Наконец-то весь мокрый и продрогший, я подошел к

нужному мне захоронению.

Моя догадка подтвердилась: на плите с надписью о том, что здесь покоится ушедшая в мир иной семилетняя Лилиан Адлер, лежали уже слегка поникшие, мокрые от дождя, бледно-розовые хризантемы. А рядышком, на могиле ее отца Тома Адлера, лежали темно-бордовые, почти черные розы. Откуда они взялись?

И почему? Более пятнадцати лет после странной гибели Тома Адлера и его похорон на этой могиле никогда

не было никаких цветов.

Ходили упорные слухи, что

т

алантливый ученый свел счеты с жизнью.

Несмотря на то что факт самоубийства доказан не был, его вдова Кэтрин Адлер была убеждена в самоубийстве супруга, покончившего с собой из-за тяжелой болезни их дочери Лилиан (девочка умерла от сердечного заболевания через полгода после смерти своего отца)

.

Миссис

Адлер так и не простила мужа. Психика бедной женщины явно пострадала

после обрушившегося на нее горя.

Она оставила работу в лаборатории при медицинском центре и вела тихую, закрытую для посторонних, не считая прислуги, жизнь. Их старший сын – Макс

Адлер

–

мой бывший босс, а сейчас коллега и близкий приятель, пошел

по стопам родителей и блестяще окончил медицинский и биохимический факультеты университета. Он полностью содержал свою мать и, судя по состоянию дома и штату обслуживающего персонала, ни в чем ей не отказывал.

О трагедиях, случившихся в его семье, мы с Максом не разговаривали, но как-то он заметил, что не верит в самоубийство отца, но со своей матерью на эту тему никогда не разговаривал и не пытался ее разубедить. Когда Макс посещает кладбище, то приносит цветы только на могилу своей сестры, чтобы не вызвать психический срыв у миссис Адлер. Если кто-то посторонний возлагает цветы у надгробия покойного ученого – миссис Адлер, ежедневно и неоднократно посещающая кладбище, их забирает и, очевидно, куда-то выбрасывает. И вдруг на могиле Тома Адлера появились розы. Кто их сюда положил?

Несмотря на то что мои

недавние

подозрения подтвердились, настроение

мое от этого

не улучшилось, а

беспокойство, пожалуй,

еще более усилилась. Скрытая камера, установленная

Фрэнком

на скульптуре скорбящей мадонны у выхода из кладбища, захватывала только малую часть надгробия Тома Адлера. И сегодня утром, просматривая вчерашние записи

видеокамеры, я смог заметил только один бутон из кроваво-красного букета, но поначалу не сообразил, что же меня смутило. А разговор с Мэри какими-то ассоциативными путями вызвал в моей голове образ другой девочки, Лилиан. Затем на помощь мозгу пришли воспоминания о запечатленных на видеозаписях надгробиях Тома и Лилиан Адлеров.

Напрашивалось самое очевидное объяснение

произошедшем:

миссис Адлер наконец-то простила своего почившего супруга. Но почему именно вчера? Что для нее значит вчерашняя

дата

? Если у психически нормальных людей неисповедимы игры подсознания, что тогда устраивает подсознательное с менее нормальными?

И как это проверить? И вдруг меня ошеломила совершенно справедливая мысль, а зачем мне это нужно знать? Я чуть было не рассмеялся от облегчения. Я же не психоаналитик. Какое имеет отношение букет роз на могиле Тома Адлера к моему расследованию? Может быть, психика вдовы со временем пришла в норму, и женщина, выздоровев, опомнилась? И, к примеру, вспомнила о каком-то памятном для их семьи дне? Раннее я

не страда

л нездоровым любопытством

, но сейчас

мой – несколько странный! – интерес к психическому здоровью матери Макса весьма

настор

ожил мою собственную психику.