Конечно же, наша ведущая теленовостей предпочла бы помериться силами с этой безумной модницей, а не разговаривать с Миллером. Поскольку, будучи профессиональной журналисткой, она представляла себя в некотором роде львицей посреди стаи гиен. Короче говоря, великая Софи Ракен чувствовала себя не на своем месте. Она безуспешно пыталась уклониться от всех этих пустых разговоров, но не видела вокруг себя никого, кто заслуживал бы чести составить ей компанию. Самым худшим был продюсер Миллера Эрве Ролле, пускавший слюни, глядя на нее.

Он привнес во Францию проект реалити-шоу и очень этим гордился. Стоило Софи только подумать о нем, как на ее лице возникала гримаса, и она почти радовалась тому, что рядом находился безмозглый телеведущий. Ни за что на свете она не согласилась бы разговаривать с человеком, который похабно все глотает вместо того, чтобы есть с наслаждением. Она была из тех женщин, которые, познав однажды всю нищету мира, не может есть без вилки или сесть на пол в костюме. Кому-то она казалась закомплексованной, некоторые называли ее «неудовлетворенной в любви», хотя сами не отличались мужской силой. В сексе у Софи Ракен были свои маленькие секреты.

Глава вторая

Самый известный продюсер телевидения пожирал одну за другой нежные порции тресковой печени с красной икрой. Он обсыпал крошками картофеля своего собеседника, который безуспешно пытался ретироваться. Эрве Ролле был из тех отвратительных существ, у которых имеется ужасная привычка во время разговора приближать лицо к лицу собеседника. На галстуке его блестело жирное пятно, шнурок на ботинке фирмы «Винстон» развязался, над ухом торчал клок волос, из ноздрей вылезали длинные волоски. Но ему было совершенно наплевать на свой внешний вид. Эрве Ролле имел миллионы благодаря глупостям, которые он поставлял для телевидения. Он гордился тем, что был всего лишь опущенным человеком, потому что, элегантным он был или же нет, в постели у него бывали самые красивые девицы ночи. Он совсем не стеснялся того, кто стоял напротив, тенденциозного рекламщика, которому многие видные политические деятели доверили свой бюджет на рекламу.

Тот взял себе псевдоним, чтобы его визитная карточка выглядела солиднее. И превратился таким образом из Марка Домингеза в Марко Геза. Он был уверен, что это все меняет: он днями и ночами работал под этим псевдонимом и был горд тем, что придумал себе имя, бывшее одновременно простым, коротким и звучным. С Ролле они готовили важную рекламную кампанию, и именно это они обсуждали, когда услышали за своей спиной голос дивы пения, сильный, хотя и слегка суховатый, но обладавший впечатляющей силой звука. Во всем мире не было человека, который бы не знал этот голос.

Клара Лансон была одной из редких франкоязычных певиц — родилась она в Женеве, выросла в Монреале, — кому удалось завоевать сердца стольких различных людей. Двое ее телохранителей остались в холле. Звезда не захотела, чтобы они проходили через турникеты, которые вели в салон: здесь она чувствовала себя в полной безопасности. Клара направилась к Марку Террьену, заместителю Серра, раскрыв объятия. Он также раскинул руки, но не посмел приложиться щекой к ее щеке, и поэтому они обменялись громкими воздушными поцелуями. Террьен, большой поклонник дивы, был горд тем, что ему удалось добиться ее присутствия на этом приеме.

В своем темном костюме он казался огромным. Над его телом возвышалась голова с таким изможденным лицом, что казалось, что она готова была отделиться от позвоночника и упасть на пол. Эта тряпичная кукла у многих вызывала удивление, но все его уважали. И было за что: Террьен был главным распорядителем программ телепередач. Он вводил и перемещал передачи, возносил и свергал телеведущих. Филиппу Серра следовало бы поунять его грубые методы работы, но, поскольку аудитория телезрителей не протестовала, он не видел в этом поведении ничего страшного.

Немногочисленная толпа стала потихоньку перемещаться в сторону великой певицы с международным признанием. Она, несомненно, была главным лицом приема и произносила «а!» и «о!», когда ей представляли кого-то из гостей. Красавица чувствовала себя на седьмом небе, хотя и давно уже привыкла к такому почитанию. Кстати, привыкла она к этому настолько, что не поняла бы, если бы ей не оказали уважения. Больше всего на свете она боялась того, что к ней могут проявить безразличие. Каждому она отвечала с улыбкой, жестикулируя своими маленькими руками, как какая-нибудь итальянка из траттории. Рядом с ней, как нанятая землеройка, держалась ее личная секретарша. Если бы звезда пожелала нанять самую невидную помощницу, лучшего выбора она сделать не смогла бы.

Мари Сегара, женщина среднего роста с карими глазами под пышной челкой, со светлыми волосами, скрепленными серебряной заколкой, в платье с мотивами Кашмира, купленном в VPC, в удобных туфлях без каблуков и с кожаной коричневой папкой в руках, внимательно наблюдала за проявлениями почтения к своей хозяйке. По дороге к этому претенциозному зданию она приготовила ей в лимузине большой бокал сухого белого мартини. Клара могла бы подождать до коктейля и выпить там свой первый фужер, но у нее выработалось полное отвращение к шампанскому, подававшемуся на светских ужинах, и теперь она лишь пригубляла его. Поэтому многие сделали вывод, что она мало пила. На самом же деле шампанское просто не было ее любимым напитком. Клара питала слабость — все более явную — к мартини и к порто.

За те десять лет, что она работала у нее, Мари прекрасно ее изучила: она могла предугадывать ее страхи, ее желания даже до того, как та их выражала. Она так хорошо знала ее слабости, что не единожды ей удавалось исправлять промахи, которые могли бы выставить на посмешище одну из самых замечательных звезд своего времени. В настоящий момент она предоставила ей возможность выражать свою радость по поводу того, что та была окружена вниманием, и следила только за тем, чтобы она не запуталась в шлейфе своего платья цвета морской воды.

Вдали Мари заметила какого-то человека, встретить которого здесь даже не думала, того, с кем она работала до того, как стала помощницей дивы. Это был Мартен Боллери, министр правого направления, ведущий предвыборную кампанию на пост президента страны. Она не виделась с ним с тех пор, как он вошел в состав правительства, и теперь почувствовала себя нехорошо. Она сделала усилие, чтобы отвести взгляд, и некстати встретилась со взглядом папарацци, который не пропустил ни одной детали этой сцены. Франк Форкари не смог сдержать доброжелательную, но несколько двусмысленную улыбку: он все знал. «Но что, черт побери, делает эта крыса на этом вечере очень достойных людей?» — промелькнуло в голове Мари. Встав со светлого кресла, он подошел к ней, словно кот. Она могла бы уйти, но осталась на месте и вся напряглась.

— Здравствуйте, мадемуазель Мари. Вечер полон сюрпризов, не так ли? — прошептал он ей на ухо, приблизившись настолько, что она почувствовала, как по ее шее скользнуло его отдававшее шампанским дыхание.

— Я не совсем понимаю, что вы тут делаете: нет ни одного приглашенного на этот вечер, кто бы не испытывал к вам ненависти! — выпалила она ему.

Но напрасно она старалась вывести его из себя: Форкари был непробиваем, как железобетон.

— Серра решил привнести изюминку, пригласив меня сюда, — ответил Франк. — Он заманил меня в надежде, что я проникнусь уважением к его каналу. Но ведь я-то не такой простак, правда, Мари? Эта задница не сможет сделать меня ручным!

Фотограф довольно улыбнулся. Мари не могла отвести взгляда от этого ублюдка, загубившего ее жизнь несколько лет тому назад. Все это было еще так свежо в ее памяти, что она легонько пошатнулась.

— Спокойнее, ягненочек, — успокоил ее Франк. — Теперь все кончено. Ты болтаешься между Нью-Йорком, Лос-Анджелесом, Токио и Парижем. У тебя теперь интересная жизнь, не правда ли? Жаль, что ты так сильно подурнела… Да открой же свои прекрасные глаза!

— Не надо мне тыкать! — с ненавистью прошептала ему Мари. — Сегодня не праздник мусорщиков. Отойдите от меня, подонок!