пустить или заменить чем-нибудь другим. Ну конечно, написанную проповедь изменить куда труднее; другое де¬ ло, если священник говорит прямо как выйдет. — То-то и оно, судья! — воскликнула трактирщица. — Как может человек произносить проповедь, если она вся написана и он к ней привязан, точно мародер-драгун к колышкам Ч ^ Ну ладно, ладно, — ответил Мармадьюк, жестом призывая к молчанию, — об этом уже достаточно говорено. Мистер Грант поучал нас, что взгляды на этот предмет бывают различными, и я с ним вполне согласен... Так, зна¬ чит, Джотем, ты продал свой участок приезжему, а сам поселился в нашем городе и открыл школу? Получил на¬ личными или взял вексель? Тот, к кому была обращена его речь, сидел прямо поза¬ ди Мармадьюка, и только такой наблюдательный человек, как судья, мог его заметить. Это был худой, нескладный малый с кислым лицом вечного неудачника. Повертев головой и поерзав на скамье, он наконец отве¬ тил: — Часть получил наличными и товарами, а на осталь¬ ное, значит, взял вексель. Продал я участок приезжему из Помфрета, у которого денежки водятся. Договорились, что он заплатит мне десять долларов за акр расчищенной зем¬ ли, а за лес даст на доллар больше, чем я сам заплатил, ну, и еще, чтобы цену дома назначили соседи. Я, значит, пого¬ ворил с Эйбом Монтегю, а он поговорил с Эбсаломом Би- ментом, ну, а они поговорили со стариком Наптели Грином. Собрались они, значит, и назначили восемьдесят долларов за дом. Вырубки у меня было двенадцать акров — это по десяти долларов за акр, да еще восемьдесят восемь акров леса по доллару, а всего, значит, когда я со всеми распла¬ тился, получилось двести восемьдесят шесть долларов с по¬ ловиной. — Гм! — сказал Мармадьюк. — А сам ты сколько за¬ платил за участок? — Кроме того, что судье причитается, я, значит, дал моему брату Тиму сто долларов за участок, ну, и дом мне обошелся еще в шестьдесят, и Мозесу я заплатил сто дол¬ 1 Одно из существовавших тогда в армии наказаний: прови¬ нившегося растягивали на земле, привязывали за руки и за ноги к кольям и оставляли так на несколько часов. 38* 595

ларов, как он мне деревья валил и на бревна их разделы¬ вал, — значит, обошлось мне все это в двести шестьдесят долларов. Зато урожай я снял хороший и выручил на про¬ даже участка двадцать шесть долларов с половиной чисты¬ ми. И получается, что продал я его с выгодой. — Да, но ты забываешь, что урожай и так принадле¬ жал тебе, и ты остался без крыши над головой за двадцать шесть долларов. — Э, нет, судья! — ответил Джотем самодовольно. — Он мне дал упряжку — долларов сто пятьдесят стоит, не меньше, с новехоньким-то фургоном, пятьдесят долларов наличными и вексель на восемьдесят, ну, и, значит, седло ценой в семь с половиной долларов. Осталось еще два с по¬ ловиной доллара. Я хотел взять сбрую, а он пусть берет корову и чаны для выпарки кленового сока. А он уперся, но я сразу сообразил, что к чему. Он, значит, думал, что без сбруи мне ни лошади, ни фургон ни к чему и я, значит, выложу за нее наличные. Да только я и сам не промах! А ему-то на что сбруя без лошадей? Я, значит, предложил ему взять упряжку назад за сто пятьдесят пять долларов. Тут моя старуха сказала, что ей, значит, нужна маслобой¬ ка, ну, я и забрал ее в счет остального. — А что ты собираешься делать зимой? Помни, что время — деньги. — Учитель-то, значит, уехал на восток повидаться с мамашей — она, говорят, помирает, — ну, я пока догово¬ рился, значит, заменить его в школе. Если до весны.ничего не приключится, я подумываю заняться торговлей или, значит, перееду в Генесси — там, говорят, люди богатеют не по дням, а по часам. Ну, а уж коли ничего не выйдет, я, значит, возьмусь за свое старое ремесло, как я есть са¬ пожник. Очевидно, Джотем не был особенно полезным членом общины, так как Мармадьюк не стал уговаривать его остаться и, отвернувшись от него, о чем-то задумался. Пос¬ ле короткого молчания Хайрем решился задать ему вопрос: — Что новенького в конгрессе, судья? Наверное, там в эту сессию было не до законов, или французы больше не воюют? — Французы, с тех пор как они обезглавили своего короля, только и делают, что воюют, — ответил судья. — Их словно подменили. Во время нашей войны мне доводи¬ лось встречаться со многими французами, и все они каза¬ 596

лись людьми гуманными и добросердечными. Но эти яко¬ бинцы кровожадны, как бульдоги. — С нами под Йорктауном был один француз — Ро- пгамбо он звался, — перебила его трактирщица. — Ну и красавец же! Да и конь его был не хуже. Это тогда моего сержанта ранила в ногу английская батарея, чтоб ей пусто было! — Ah шоп pauvre roil1 — прошептал мосье Лекуа. — А конгресс издал законы, — продолжал судья, — в которых страна очень нуждается. Теперь на некоторых ре¬ ках и малых озерах ловить рыбу неводом разрешается только в определенное время года, а другой закон запре¬ щает стрелять оленей, когда они растят детенышей. Все благоразумные люди давно требовали таких законов, и я надеюсь, что в скором времени недозволенная порубка леса тоже будет считаться уголовным преступлением. Охотник слушал эти новости с напряженным внимани¬ ем, а когда судья умолк, насмешливо захохотал. — Пишите какие хотите законы, судья! — крикнул он. А вот кто возьмется сторожить ваши горы весь длинный летний день напролет или озера — ночью? Дичь это дичь, и тот, кто ее выследил, имеет" право ее убить, — вот уже сорок лет, как этот закон действует в на¬ ших горах, я это хорошо знаю. И, на мой взгляд, один ста¬ рый закон лучше двух новых. Только желторотый птенец станет стрелять в лань с олененком, — ну, разве что у него мокасины износятся или гетры порвутся4 Мясо-то ведь бывает тогда жилистым и жестким. А если выстрелить в скалах на берегу озера, так кажется, будто стреляло зараз пятьдесят ружей, — поди-ка разберись, где стоял охотник. — Бдительный мировой судья, мистер Бампо,— серьез¬ но заметил Мармадьюк, — опираясь на величие закона, может искоренить многие из прежних зол, из-за которых дичь почти совсем перевелась. Я надеюсь дожить до того дня, когда права человека на его дичь будут л?ак же ува¬ жаться, как купчая на его ферму. — А давно ли завелись эти ваши купчие и фермы? — вскричал Натти. — Законы должны защищать одинаково всех. А то вот я две недели назад в среду подстрелил оленя, он и кинулся по сугробам, да и перескочил через одну из этих новых изгородей — хворостяных. А когда я переби¬ 1 — О мой бедный король! (франц.) 597

рался через нее, замок ружья возьмн да зацепись за прутья. Ну, олень-то и удрал. Вот и скажите, кто заплатит мне за этого оленя —• а ведь хорош был на редкость! Не будь этой изгороди, я бы смог выстрелить в него второй раз, а ведь еще не было случая, чтобы мне приходилось больше двух раз стрелять по лесной дичи, — правда, кроме птиц. Да, да, судья, это из-за фермеров дичь переводится, а не из-за охотников. — Во времена старой фойны, Пампо, оленей пыло Поль¬ ше, — сказал майор, который, сидя в своем окутанном ды- мом уголке, внимательно прислушивался к этому разгово¬ ру. — Но земля состана тля лютей, а не тля оленей. — Хоть вы и частенько гостите во дворце, майор, но все же, на мой взгляд, вы стоите за справедливость и пра¬ во. А каково это, если твое честное ремесло, без которого ты с голоду помрешь, вдруг запрещается законом, да еще когда, не будь на СБете несправедливости, ты мог бы охо¬ титься и ловить рыбу по всему «патенту», где тебе заблаго¬ рассудится! — Я теня понял, Кошаный Тшулок, — ответил майор, бросая на охотника многозначительный взгляд. — Только преште ты не так запотился о зафтрашнем тне. — Может, прежде в этом не было надобности, — угрю¬ мо ответил старик и снова надолго погрузился в молчание. — Судья начал что-то рассказывать о французах, — заметил Хайрем, чтобы снова завязать разговор. — Да, сударь, — ответил Мармадьюк. — Французские якобинцы совершают одно чудовищное злодеяние за дру¬ гим. Убийства, которые они именуют казнями, не прекра¬ щаются. Вы, наверное, слышали, что к совершенным ими преступлениям они добавили смерть своей королевы. — Les monstres!1 — снова пробормотал мосье Лекуа, внезапно подпрыгнув на стуле. — Провинция Вандея опустошена республиканскими войсками, и сотни ее жителей расстреляны за свою предан¬ ность монархии. Вандея находится на юго-западе Франции и до сих пор хранит верность Бурбонам. Я думаю, мосье Лекуа знает эти места и мог бы описать их подробнее. — Non, non, non, mon cher ami!2 — сдавленным голо¬ сом возразил француз, говоря очень быстро и умоляюще подняв правую руку, а левой заслоняя глаза. 1 — Чудовища! (франц.) 2 — Нет, нет, нет, дорогой друг! (франц.) 598