— Да, ваше высочество, мы должны были пожениться, если бы это угодно было богу и великим сенаторам, от которых так зависит счастье бедняков. — И даже теперь, узнав, кто этот человек, ты все еще не отказываешься от своего намерения? — Не отказываюсь именно потому, что знаю, кто он на самом деле, и преклоняюсь перед ним! Он пожерт¬ вовал своим именем, своей жизнью, чтобы спасти отца, томившегося в тюрьме, и я не вижу в его поступке ничего такого, что могло бы оттолкнуть ту, кого он лю¬ бит. — Дело требует объяснения, кармелит! Девушка слишком взволнована и потому говорит сбивчиво и непо¬ нятно. — Великий дож, она хотела сказать, что республика разрешила сыну навещать своего отца в тюрьме и по¬ дала надежду на его скорое освобождение, если тот будет служить полиции, согласившись, чтобы о нем распусти¬ ли слух как о наемном убийце. — И всей этой невероятной истории, падре, вы верите только со слов осужденного преступника? — Да, но они сказаны, когда смерть уже стояла перед его глазами! Выяснить истину можно разными путями, и более всего они известны тем, кто часто находится подле кающегося, который готовится к смерти. Во вся¬ ком случае, синьор, дело заслуживает расследова¬ ния. — В этом ты прав. Что, час казни уже назначен?, — На рассвете, синьор... — А его отец? — Он умер. — В тюрьме, кармелит? — В тюрьме, дож Венеции. Последовало молчание. — Слышал ли ты, кармелит, о смерти некоего Анто¬ нио? —* Да, синьор. И клянусь своим священным саном, Якопо невиновен в его смерти. Я сам исповедовал ста¬ рика! Дож отвернулся. Он начал понимать истину, и старче¬ ское лицо его залила краска стыда, а такое признание следовало скрыть от нескромных глаз. Он взглядом искал 379

сочувствия в своем советнике, но, подобно тому как свет холодно отражается от полированного камня, так и дож не нашел участия в бесстрастном лице сенатора. — Ваше высочество!—послышался вдруг дрожащий голос. — Что тебе нужно, дитя? — Вы отведете от Венеции позорное преступление, ваше высочество? — Ты говоришь слишком смело, девушка! — Опасность, грозящая Карло, придала мне смелости. Народ любит вас, ваше высочество, и когда говорят о вас, то все превозносят вашу доброту, ваше желание помочь бедным! Вы глава богатой и счастливой семьи, и вы не станете... нет, не сможете, даже если до сих пор вы ду¬ мали так, считать преступлением преданность сына отцу! Вы наш отец, мы имеем право прийти к вам и молить даже о помиловании... Но, ваше высочество, я прошу лишь справедливости... — Справедливость — девиз Венеции! — Тот, кто постоянно окружен милостями провиде¬ ния, не знает горя, часто выпадающего на долю несчаст¬ ных. Господу было угодно послать страдания моей бедной матери; только вера и терпение дают ей силы переносить испытание. И вот та небольшая забота, которую я прояв¬ ляла по отношению к моей матери, привлекла внимание Якопо, ибо сердце его в то время было переполнено ду¬ мами об отце. Может быть, вы согласитесь пойти к бед¬ ному Карло либо велите привести его сюда? Его простой рассказ докажет вам всю ложность обвинений, которые осмелились возвести на него клеветники. — Это излишне... это излишне. Твоя вера в его не¬ виновность красноречивее всяких доказательств. Радость осветила лицо Джельсомины. Она живо обер¬ нулась к монаху и сказала: — Его высочество слушает нас, и, я думаю, мы до¬ стигнем цели! Падре, они угрожают людям Венеции и пугают слабых, но они никогда не свершат того, чего мы так страшимся. Я бы хотела, чтобы члены Совета видели Якопо таким, каким видела его я, когда он, измученный тяжким трудом, с душой, исстрадавшейся от бесконечных отсрочек, приходил в камеру отца, зимой дрожа от холода, летом задыхаясь под раскаленной крышей, и старался 380

казаться веселым, чтобы облегчить страдания безвинно осужденного старика... О великий и добрый государь, вы не знаете о том тяжком бремени, которое часто выпадает на долю слабых, — для вас жизнь полна радости; но ве¬ ликое множество людей обречено делать то, что они нена¬ видят, чтобы не делать то, чего страшатся! — Дитя, все это мне давно известно. — Я только хочу убедить вашу светлость, что Якопо совсем не то чудовище, каким его изображают! Я не знаю тайных целей сената, ради которых Якопо заставили так оболгать себя, что это чуть не кончилось для него столь ужасно! Но теперь все объяснилось, и нам больше нечего тревожиться. Идемте, падре, пора дать покой доброму и справедливому дожу. А мы вернемся, чтобы порадовать добрым известием исстрадавшееся сердце Якопо... и поблагодарим пресвятую деву Марию за ее мило¬ сти... — Погодите! — срывающимся голосом воскликнул дож. — Ты мне правду говорила, девушка? Падре, неуже¬ ли все это верно? — Синьор, -я сказал вам то, к чему меня побудили правда и моя совесть. Дож в растерянности переводил взгляд с замершей в ожидании Джельсомины на лицо советника, которое по- прежнему оставалось безучастным. — Подойди, дитя мое, — сказал дож дрогнувшим го¬ лосом, — подойди сюда, я благословлю тебя. Джельсомина упала на колени перед ним. Даже отец Ансельмо никогда не произносил благословения с таким жаром, как это сделал дож Венеции. Затем он помог де¬ вушке подняться и жестом приказал обоим удалиться. Джельсомина с радостью повиновалась, ибо сердце ее стремилось в камеру Якопо, чтобы скорее порадовать его. Но кармелит помедлил минуту, бросив недоверчивый взгляд на дожа, как человек, лучше знакомый с приемами политики в случаях, когда дело касается интересов при¬ вилегированного класса. В дверях он снова оглянулся, и надежда зародилась в его душе, потому что он видел, как старый дож, уже не в силах более скрывать волнение, поспешил к все еще безмолвному инквизитору и с влаж¬ ными от слез глазами протянул ему руки, как бы ища сочувствия. 381

Глава XXXI Вперед, вперед! Благовестят по нас иль по Венеции —* Вперед! Байрон, «Марино Фальеро» С наступлением утра жители Венеции вновь приня¬ лись за свои обычные дела. Агенты полиции усердно подготавливали настроение граждан, и, когда солнце под¬ нялось над заливом, площади стали наполняться народом. Туда стекались любопытные горожане в плащах и шля¬ пах, босоногие рыбаки, одержимые благоговейным трепе¬ том, осмотрительные бородатые евреи в длиннополых сюртуках, господа в масках и множество иностранцев, которые все еще часто посещали приходившую в упадок страну. Говорили, что во имя спокойствия города и за¬ щиты его граждан будет произведена публичная казнь преступника. Словом, любопытство, праздность, злорад¬ ство и все прочие человеческие чувства собрали множество людей, желавших поглазеть на страдания своего собрата. Далматинская гвардия выстроилась по набережной так, чтобы окружить гранитные колонны Пьяцетты. Су¬ ровые и бесстрастные лица солдат были обращены к африканским колоннам, известным символам смерти. Не¬ сколько офицеров с серьезным видом расхаживали перед строем солдат, а все остальное пространство заполнила толпа. По особому разрешению более сотни рыбаков по¬ местились сразу же за линией войск, чтобы лучше видеть, как будет отомщено их сословие. Между высокими ко¬ лоннами с изображением святого Теодора и крылатого льва возвышалась плаха, лежал топор и стояла корзина с опилками — обычные атрибуты правосудия тех времен. Рядом находился палач. И вдруг пронесшееся по толпе волнение приковало всё взоры к воротам дворца. Послышался ропот, толпа заколыхалась, и все увидали небольшой отряд полицей¬ ских. Он двигался быстро и неотвратимо, словно сама судьба. Далматинская гвардия расступилась, чтобы про¬ пустить этих ангелов смерти, и, сомкнув за ним свои ряды, как бы отрезала от осужденного весь остальной мир с его надеждами. Дойдя до плахи, стоявшей меж колон¬ нами, отряд распался и выстроился неподалеку, а Якопо 382

остался перед орудием смерти. Рядом с ним стоял карме¬ лит, и толпа могла хорошо видеть их обоих. Отец Ансельмо, босой, был в обычном одеянии своего монашеского ордена. ‘Откинутый капюшон открывал скорбное лицо монаха и его сосредоточенный взгляд. Рас¬ терянность, написанная на лице, временами сменялась проблесками надежды. Губы его шевелились в молитве, а глаза были прикованы к окнам Дворца Дожей. Когда ото¬ шли стражи, кармелит трижды истово перекрестился. Якопо спокойно занял место перед плахой. Бледный, с обнаженной головой, он был одет в обычное платье гон¬ дольера. Якопо опустился на колени перед плахой, про-" шептал молитву и, поднявшись, спокойно и с достоин¬ ством оглядел толпу. Взгляд его медленно скользил по лицам окружавших его людей, и постепенно черты не¬ счастного залил лихорадочный румянец, ибо ни в ком он не прочел сочувствия к своим страданиям. Якопо тяжело дышал, и те, кто находились поблизости, думали, что он вот-вот потеряет самообладание. Но все они обманулись. Дрожь пробежала по телу Якопо, и в тот же миг он снова обрел спокойствие. — Ты не нашел в толпе ни одного участливого взгля¬ да? — спросил кармелит, заметив его невольное движение. — Ни у кого здесь нет жалости к убийце. — Вспомни о спасителе, сын мой. Якопо перекрестился и почтительно склонил голову. — Ты прочел все молитвы, падре? — обратился к мо¬ наху начальник отряда, которому было поручено присут¬ ствовать при казни. — Хотя великий сенат наказывает виновных, он все же милосерден к душам грешников. — Значит, ты не получал никакого другого прика¬ за? — спросил его монах, снова невольно всматриваясь в окна дворца. — Неужели узник должен умереть? Офицер улыбнулся наивности монаха, и в улыбке его сквозило равнодушие человека, слишком привыкшего к зрелищам страданий, чтобы испытывать жалость. — Разве кто-нибудь сомневается в этом? — спросил он. — Такова участь человека, святой отец, особенно же это относится к тем, на кого пал приговор Святого Марка. Вашему подопечному лучше бы позаботиться о своей душе, пока еще есть время. — Видно, ты получил точный и определенный приказ! ,Что же, и час казни уже предрешен? 383