Каждый раз, без пропусков, на ноябрьские мы получали от Нюры открытку. Вспухали пузырями алые стяги, с вершины флакончика-Кремля испускала лучи здоровенная звезда, а в нижнем левом углу миниатюрная «Аврора», пренебрегая исторической правдой и географической реальностью, делала свой исторический «Ба-бах!» в направлении Спасской башни. Отчетливо антисоветская открыточка — куда смотрела цензура?

Тетя Нюра поздравляла нас с очередной славной годовщиной и в связи с этим желала крепкого здоровья. В этом была логика.

На ноябрьские у Нюры собирались. В гости ходили чинно, тщательно наряжались, а не заскакивали, как в булочную, в чем попало. Тупоносые бежевые лодочки завертывали в газету, вынимали из шифоньера креп-сатиновое платье с вышивкой «ришелье» на манжетах и воротнике. Мужчины при гастуках все. Нюра мечет на стол портвейн «Три семерки», белую «Московскую», винегрет, сыр костромской, шпроты рижские, колбасу отдельную, воблу партийную, пироги с капустой и яйцами, пироги с ливером. Двух рюмок не хватило — к соседке сбегала. Та ей всегда — пожалуйста, Анна Тимофеевна! Мы — вам, вы — нам. Всегда выручим! Тарелки с узором, ложки мельхиоровые… а где вилки? Не видать!

— Нюра, а что же вилки-то? Не положила. Забыла?

— Уж не знаю, как и сказать, Любочка, — жеманилась Нюра. Крашеные губки сердечком, духи «Красная Москва».

— Да уж скажи, как есть.

— Ах, Любочка, Вовочка об Юрочку все вилочки погнул…

Винегрет и шпроты поели ложками. А к пирогам вилок не надо. Главное, что алкашей этих, Юрки с Витькой, дома не было: ни шума, ни скандала, выпили-закусили по-хорошему, всем всего хватило. Семен анекдот рассказал:

— Возвращается, значит, муж из командировки. А у жены, сами понимается, хе-хе, начальник в спальне. Она его того… быстрей под кровать. Ну, муж входит и слышит под кроватью кто-то чихает. А это начальник от пыли — у них под кроватью полно пыли было. Муж-то и спрашивает: «Жена, кто это там у тебя под кроватью чихает?» — «А это собачка наша, Шарик». Он руку под кровать: «Это ты, Шарик?» — «Ага, это я, Шарик, — отвечает тот, — гав-гав!» Я, говорит, Шарик, — представляете, ха-ха-ха! — и гав, значит, гав! Лаять начальник-то стал! Умора!

Потом про тещу с зятем рассказал — ухохочешься. Семена любили приглашать, такой он веселый, простой, а ведь завотделом в «Сельхозпроекте». Посмеялись, попили чайку с шоколадными конфетами и вафлями. У Нюры с Володей всегда с продуктами было неплохо — работали в очень хороших местах.

— Нюра, спой, что ли.

Она никогда не ломалась, как некоторые: не в голосе, мол, сегодня, и настроение что-то не то. Чтобы подольше уговаривали.

Вставала, вздохнув, закрывала глаза, руки замком перед грудью и сразу в полный голос арию Аиды:

Вернись с победой вновь! В моих устах безбожно это слово. Дав отцам моим победу, Он оружье поднял на них, Чтоб возвратить мне отчизну, Мое царство гордое и имя, Что здесь должна скрывать я…

Для разговора Нюра использовала довольно пошлый голос, мяучий даже какой-то. С таким голосом только в секретари-машинистки. И отдельный голос для пения. Мягкое и сильное сопрано, как золотая прозрачная вода, которая чуть колышется в тайных лесных торфяных озерах. Комната наливалась густым медом звука. Желто-синяя лапчатая обивка дивана обернулась восточной парчой, в гипсовых вазочках на этажерке ждут своего часа темные благовония и любовное зелье из яда кобры и сердца соловья. Дяди-Володина востроносая Нюра, чье царство гордое и имя она скрывает, не зря закрывает глаза. Нельзя же петь таким голосом и смотреть на недоеденный винегрет и окурки.

О, край родимый, Прощай навсегда…

Нюра опустила сцепленные руки. Но голос ее не совсем выветрился из воздуха. Осенним листом кружился, оседал на пол последний звук…

— Эх, Нюра! — выдохнул Семен, махом опрокинул в стальную пасть стопку «Московской», ударил кулаком по столу, и когда его Зинаида стала совать ему в рот кусок пирога, — закуси, сейчас же закуси, Семен! — вызверился на нее, можно сказать, ни за что.

— Нюра, спой «Ландыши»! Ну спой, ну что тебе стоит! Знаешь, да? Давай, спой! По радио часто передают. Такая чудная песня! «Ландыши, ландыши, светлого мая привет!» — азартно верещала через стол Зина, поощряя к расширению репертуара…

— Нет, не помню такую, Зиночка. Уж извини.

Может брезговала «чудной песней», а может статься, и вправду не помнила, не замечала, как мусор и мат на улице. Пела Нюра только оперный репертуар. Даже «Гори, гори моя звезда» и даже по особой просьбе — очень редко. Была в ней такая странность…

Звездным часом для Нюры был приезд на гастроли оперного театра. Непонятным образом о ней знали и приглашали петь вторые партии, а также в хор. Оперу горожане посещали без энтузиазма, не рвались почему-то. Поэтому из соображений экономии на гастроли везли только первый состав. А Нюра была истинной находкой — почти весь репертуар назубок. С одной репетиции вводили.

Однажды, собирая от стеснения и гордости губы в гузку, она рассказала, что ее звали на работу в труппу, «но как же я Витеньку с Юрочкой оставлю, они ведь сами себе и не сготовят, и не постирают. А я им супик поставлю в холодильничек — они хоть пьяные, а всегда найдут и покушают. Юрочка у меня курочку с лапшичкой любит, и чтоб погуще, а Витенька молодец, все кушает. И у Вовочки, ты ведь знаешь, сердечко пошаливает. Кто ему без меня валокордин накапает?»

— Нюр! Ну, тогда хоть темно-вишневую шаль, Нюр! «Я за прошлым совсем не страдаю…» ну!..

Ко мне ты вернешься, полюбишь ты меня, От бед и несчастий тебя укрою я…

Эдвард Григ и Нюра так чудесно облагородили этот плоский текст, так нежно и безнадежно грустила девочка Сольвейг, так печально вплелся в ее пение гудок одинокого парохода с далекой, уже замерзающей, Волги…

К пенсии Володька Нюру бросил.

— Непрактичная, понимаешь. Не руки, а решето. Деньги не держатся, до нитки все на своих обормотов спускает. Жалко ей их, видите ли, тунеядцев. А если и заваляется копейка, то тоже на дурь употребит. То цветов веник приволокет, то пластинки какие-то — радио ей мало. Целыми часами крутит: «Ах, няня, няня, я тоскую!..» Видал? Тоску-у-ует! Не было бы няни, так работала бы, вот и тосковать стало бы некогда. Никакого порядка! Шляпу с полями себе приобрела. А мне нужен уход и покой, понимаешь. Я персональный пенсионер, это не просто так дают и не всякому. Она моду взяла ночами печатать. Калымит на водку идиотам — в моем доме подпольный бизнес развела! Строчит, как пулемет. У меня от этого в ушах пробки из серы — к ухо-горло-носу проверяться ходил.

Через месяц он привел к нам в гости разбитную крутобедрую Раису в фиолетовом джерси, унизанную низкокаратным золотом с клюквенными рубинами. Сделали вежливые лица, попили чаю с печеньем и конфетами «Тузик», выслушали поучения Раисы: как экономить деньги, стряпать вареники с картошкой, лечить гастрит и, главное, знать себе цену. Приняли к сведению, уселись играть в дурака. Володька как-то отсырел, оплыл, поплешивел, с сомнением посматривал на пышногрудую Раису, грустил о давно уже уволенном из мавзолея в запас «хозяине».

— Раньше порядок был, каждый свое место знал. Дисциплина! А сейчас каждый, понимаешь, что хочет, то и несет. Распустились! Языки бы пообрезать молокососам! Джаз американский играют, абстракционисты везде какие-то завелись. Сюсюкают много с ними. Я бы их вот так, вот так, в железный кулак!

Показать железный кулак мешал зажатый в нем широкий веер карт, и он яростно тряс им перед Раисиным носом, как лысая Кармен перед Эскамильо.