15 января 1972 года.

ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ

Под утро, когда устанут Влюбленность, и грусть, и зависть И гости опохмелятся И выпьют воды со льдом, Скажет хозяйка: «Хотите Послушать старую запись?» — И мой глуховатый голос Войдет в незнакомый дом. И кубики льда в стакане Звякнут легко и ломко, И странный узор на скатерти Начнет рисовать рука, И будет бренчать гитара, И будет крутиться пленка, И в дальний путь к Абакану Отправятся облака… И гость какой-нибудь скажет: «От шуточек этих зябко, И автор напрасно думает, Что сам ему черт не брат!» «Ну что вы, Иван Петрович, — Ответит ему хозяйка,— Бояться автору нечего, Он умер лет сто назад…»

(1971)

КОГДА Я ВЕРНУСЬ…

Когда я вернусь… Ты не смейся, когда я вернусь, Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу, По еле заметному следу — к теплу и ночлегу — И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь, Когда я вернусь. О, когда я вернусь!.. Послушай, послушай, не смейся, Когда я вернусь И прямо с вокзала, разделавшись круто с таможней, И прямо с вокзала — в кромешный, ничтожный, раешный Ворвусь в этот город, которым казнюсь и клянусь,  Когда я вернусь. О, когда я вернусь!.. Когда я вернусь, Я пойду в тот единственный дом, Где с куполом синим не властно соперничать небо, И ладана запах, как запах приютского хлеба, Ударит в меня и заплещется в сердце моем[3], Когда я вернусь. О, когда я вернусь! Когда я вернусь, Засвистят в феврале соловьи Тот старый мотив — тот давнишний, забытый, запетый. И я упаду, Побежденный своею победой, И ткнусь головою, как в пристань, в колени твои! Когда я вернусь. А когда я вернусь?..

(1972)

Поэмы

КАДИШ[4]

Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Якова Гольдшмидта (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве, в лагере уничтожения Треблинка.

Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже, Я не умею молиться, прости меня и помоги…

А по вечерам все так же как ни в чем не бывало играет музыка:

Сэн-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог, Сэн-Луи блюз — захлебывается рожок! А вы сидите, и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги, и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы жрете, пьете, и слушаете, И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с, да-с…

«Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это делается».

Януш Корчак. Дневник.

Уходят из Варшавы поезда, И все пустее гетто, все темней, Глядит в окно чердачная звезда, Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, И я прощаюсь с памятью своей… Цыган был вор, цыган был врун, Но тем милей вдвойне, Он трогал семь певучих струн, И улыбался мне, И говорил: «Учи, сынок, Учи цыганский счет — Семь дней недели создал Бог, Семь струн гитары — черт, И он ведется неспроста, Тот хитрый счет, пойми, Ведь даже радуга и та Из тех же из семи Цветов…» Осенней медью город опален, А я — хранитель всех его чудес, Я неразменным одарен рублем, Мне ровно дважды семь, и я влюблен Во всех дурнушек и во всех принцесс! Осени меня своим крылом, Город детства с тайнами неназванными, Счастлив я, что и в беде и в праздновании Был слугой твоим и королем. Я старался сделать все, что мог, Не просил судьбу ни разу: высвободи! И скажу на самой смертной исповеди, Если есть на свете детский Бог: Все я, Боже, получил сполна, Где, в которой расписаться ведомости? Об одном прошу: спаси от ненависти, Мне не причитается она. И вот я врач, и вот военный год, Мне семью пять, а веку семью два, В обозе госпитальном кровь и пот, И кто-то, помню, бредит и поет Печальные и странные слова: «Гори, гори, моя звезда, Звезда любви, звезда приветная, Ты у меня одна заветная, Другой не будет…» Ах, какая в тот день приключилась беда — По дороге затопленной, по лесу, Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, Ты прошла пограничную полосу. И могли ль мы понять в том году роковом, Что беда эта станет пощадою? Полинявшее знамя пустым рукавом Над платформой качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима, И чужая, и все-таки близкая, Шла французская фильма в дрянном «синема», Барахло торговали австрийское, Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, Мы с тобою сидели и пили коньяк И жевали засохшее яблоко. И в молчанье мы знали про нашу беду, И надеждой не тешились гиблою, И в молчанье мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою: «Умру ли я, ты над могилою Гори, сияй, моя звезда…» вернуться

3

Имеется в виду церковь Сретения (г. Пушкин Моек, обл.), в которой А. Галича крестил настоятель церкви, о. Александр Мень.

вернуться

4

Кадиш — еврейская молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.