Успех Бабановой в «Великодушном рогоносце» вышел за рамки дебютного успеха начинающей одаренной актрисы. Помимо яркой артистической индивидуальности, определившейся во всей ее полноте в этой первой большой роли Бабановой, в ее игре удивляла та безошибочная точность жеста, движения, интонации, какая приходит к актерам только в пору их зрелости.

Талант Бабановой получил признание и в широких кругах публики и среди требовательных знатоков театрального искусства разных творческих поколений и различных художественных направлений — от старых актеров академических театров до пролеткультовской молодежи. Редкое единодушие для того времени, когда театральная ерша разделялась на множество враждующих лагерей. Таким всеобщим безоговорочным признанием пользовался тогда (только Михаил Чехов с его химерическим Хлестаковым и серией трагических ролей от Эрика до Муромского.

Ученица Театральных мастерских после премьеры «Великодушного рогоносца» вышла из здания театра под московское небо известной актрисой, с которой были связаны лучшие надежды молодого, поднимающегося советского театра.

И, как всегда, обычной спутницей большого художественного успеха в театральном мире пришла «мода» на Бабанову. Обложки многочисленных театральных журналов и журнальчиков запестрели ее портретами. А молодые актрисы и ученицы театральных школ и студий стали копировать бабановские интонации, начали подражать ее манерам и даже пытались воспроизвести редкий цвет ее волос, светлых до блеска, которые, как им казалось в ту пору, составляли непременный атрибут ее обаяния, ее сценических триумфов, ее внезапно вспыхнувшей славы.

Впрочем, эти торжественные слова не совсем точно выражают характер тех отношений, которые сразу же установились у Бабановой с аудиторией.

Да, конечно, на протяжении всего ее артистического пути Бабанова как будто знала и то, что называется славой и что называется триумфами. Но они у нее были какие-то особенные, «тихие», без парадного блеска и бенгальского огня, без шумного торжества, которое так любят обычно люди театра. Она сама убегала от этого «торжества», даже когда оно подходило к ней вплотную, словно защищала свой внутренний мир от вторжения чего-то ей несвойственного и чужого.

И по своему внешнему виду в жизни Бабанова, особенно в молодые годы, мало подходила к роли театрального триумфатора. Небольшого роста, худенькая и стройная, она долго сохраняла облик подростка. Встретив ее на улице, скромно, но аккуратно одетую («как все»), с мужской кепкой на голове вместо шляпы (по молодежной моде того времени), ее можно было принять за школьницу старших классов, идущую после занятий домой с портфелем или с маленьким чемоданчиком в руке (тоже по неписаной моде тех лет).

Этот ее человеческий облик просвечивал тогда во всех ее театральных персонажах и делал их предельно близкими тогдашним зрителям.

На долю Бабановой пришло много больше, чем блеск театрального торжества. С первого же ее появления на сцене зрители прониклись к ней и к ее сценическим созданиям той бережной любовью, которой любят близких и чем-то очень дорогих людей и которую трудно выразить в торжественных речах или на языке театральных рецензий и театроведческих очерков.

Современники видели в Бабановой больше чем талантливую исполнительницу театральных ролей. Вместе с ней в их жизнь вошло реальное человеческое существо, обладавшее чудесным даром перевоплощаться в образы других людей и в то же время всегда оставаться самим собой, вплетая свою собственную жизненную судьбу в их судьбы.

И сама Бабанова и ее театральные спутники были неотделимы от того времени, когда они появились на сцене перед своей аудиторией. Бегство бабановской Стеллы из мира окаменевших масок не было только удачно найденной концовкой спектакля. Драматическая тема разрыва со старым омертвевшим миром, тема духовного освобождения от прошлого, освобождения одновременно мучительного и радостного, была одной из наиболее острых не только в искусстве, но и в самой жизни тех лет. Сложными психологическими путями эта тема многое определяла и в творчестве Бабановой за первое десятилетие ее артистической деятельности.

Отсюда глубокая современность ее образов и то обостренное внимание, которое вызывала у современников каждая ее новая даже самая маленькая роль. В ее персонажах всегда звучал голос того времени, в котором жила артистка и ее аудитория.

Во всем этом обычные зрители не отдавали себе ясного отчета, как это всегда бывает с созданиями актера, ускользающими от точного анализа, обращенными обычно к чисто эмоциональному восприятию аудитории. Зрители просто любили встречать Бабанову на сцене, любили узнавать ее в новых ролях, всегда открывая еще неизвестные стороны ее характера и чувствуя нерасторжимую связь с ней и с ее персонажами, живую заинтересованность в их судьбе.

Но были и такие свидетели первых шагов Бабановой, которые уже тогда не только радовались ее таланту, но и хорошо понимали его подлинные масштабы. Один из ее старших современников, известный режиссер Н. А. Попов, бывший соратник Станиславского и Комиссаржевской, сказал о Бабановой после «Великодушного рогоносца»: «Она оправдывает свое поколение. Чаще такие актрисы не появляются»[90]. Эти обязывающие слова были сказаны о поколении бабановских сверстниц и сверстников, родившихся вместе с новым веком и начавших свою сознательную жизнь в годы революции.

В актерском искусстве Бабанова действительно была первой и полноправной вестницей этого поколения.

Сама Бабанова в молодые годы едва ли задумывалась над скрытым значением своего только-только начавшегося актерского пути. Мало того, если бы кто-нибудь ей сказал тогда, а наверное и сейчас, об ее художественной «миссии» по отношению к своему поколению, она, по всей вероятности, сочла бы его за неумеренного любителя громких, «праздничных» слов.

В пору «Великодушного рогоносца», предоставленная самой себе, она просто играла свою роль как умела, строго придерживаясь установленных режиссером мизансцен, играла, страдая и мучаясь, как всегда в ранние годы, от сознания несовершенства своих художественных средств и всеми силами стараясь не выделяться из общего постановочного стиля мейерхольдовского спектакля.

Если судить по позднейшим высказываниям Бабановой, ее тогдашним идеалом мастерства актера современного театра было нечто подобное тому, что рядом с ней в «Великодушном рогоносце» с таким блеском демонстрировали ее товарищи по Мастерской — Ильинский и Зайчиков. Она тоже хотела быть «прокурором» для своей глупой и смешной Стеллы. Ей тоже хотелось «играть отношение к образу» и высмеять свою героиню как можно злее и веселее, приблизительно теми же средствами, какими это проделывали ее более удачливые партнеры со своими персонажами.

Мы уже видели, что Бабановой это сделать не удалось. Она так и не могла уйти от себя. К тому же Мейерхольд, к ее огорчению, и не давал ей материала для акробатических эксцентриад, что он охотно делал с Ильинским и Зайчиковым, подбрасывая им один за другим все новые и все более замысловатые трюки и полуцирковые «номера».

Тем больнее ее должны были ранить те рецензии на «Великодушного рогоносца», в которых кроме похвал по ее адресу отмечалась близость ее дарования к «психологическому театру». Особенно одна из них должна была сильно ее затронуть. Она была опубликована в лефовском журнале, и под ней стояла хорошо ей знакомая подпись того же И. Аксенова — ректора мейерхольдовских Театральных мастерских, где училась Бабанова. Автор статьи, отдавая должное таланту молодой актрисы, в то же время с сожалением отмечал ее склонность к психологическому решению образа.

В ту пору за спиной Аксенова — по крайней мере в актерских вопросах — стоял Мейерхольд. Это был его собственный приговор своей верной ученице.

Такая оценка искусства Бабановой означала, что Мейерхольд рассматривает ее как временного, случайного гостя в своем театре. А это было равносильно отлучению Бабановой от передового революционного искусства.