Злобин ничего не ответил, только кивнул головой — так, мол.

— Ну вот. И стали нас, из тех, кто с самого острожного становления служит, привечать. Кого как. Ну, меня вот в десятники поверстали, иных тоже — Потылицина, Торгашина. А кого, не в пример от иных, в дети боярские, наприклад — Севостьяна Самсонова. Мне на то без зависти аль обиды. Ты пойми, Дементий Иванович. Я не на то. Мне иное занятно — почо не вровень за ровную службу привечают, вот чо ты мне скажи?

Слушая Афонькину речь, атаман Злобин, прикрывши глаза, вроде дремал, все время кивая головой — мол, не сплю, слышу.

— Ну вот, — завершил Афонька свою речь. — И хотел тебя спытать, почему так-то? Просто для себя, чтоб понятно было. Ай не угодил кому чем, ай служил хуже, не радел к делу государеву, аль еще чо? Ну вот расповедай мне, коль можешь.

— Эх, Афоня, простая твоя душа, — отозвался Злобин. — Эх, Афоня!

Злобин схватил отодвинутую сулею, налил в свою чарку, плеснул в медную ендовку.

— Ах, Афонька, черт тя дери! А ну давай по единой.

Злобин стукнул по ендовке своей чаркой и одним махом выпил ее. Афонька, глядя на него и с печалью думая, что не даст ему запивший с самого утра Злобин ответа на его пытание, ухватил руками ендовку и, не отрываясь, осушил ее.

— Ух! — выдохнул он и, ухватив кус ржаного хлеба, стал его нюхать.

— Ты скажи, как в голову и зашибает вино твое.

— Заши-ибает… — еле ворочая языком, ответил Злобин. — Эх, Афонька…

Злобин уронил голову на широченную грудь и засопел, видно, уж совсем допился, засыпать стал.

Афонька, в голове у которого уже изрядно зашумело, решил, что пора и восвояси убираться. Может когда в другой раз поговорит он с атаманом, а сейчас… Он поднялся, одернул кафтан, оправил опояску. Но только собрался переступить через лавку, чтобы идти, как Злобин проворно вскочил и, перегнувшись через стол, ухватил Афоньку за рукав.

— А ну сядь, — дернул он его за рукав.

— Да ладно, Дементий, тебе. Ужо в другой раз зайде.

— Ся-адь, говорю, ну!

Афонька с досадой глянул на атамана — дивно: опять вид у того был и не пьяный вроде бы.

— Сядь, сядь, — меж тем приговаривал Злобин. Увидевши, что Афонька присел к столу, Злобин встал, обошел, качнувшись, правда, раза два в сторону, вокруг стола и присел рядом с Афонькой.

— Слышь-ка, Афонька, — приклонившись к нему и говоря почти в самое ухо, начал Злобин. — Ты татарское дитё, помнишь ли, нашел брошенное, с собой взял?

— Ну, помню, как не помнить, — вскинув на атамана глаза, ответил Афонька. — Моисейка-то, сын стал мой прием…

— Э! — не дослушав Афоньку, толкнул его в плечо Злобин. — И без тебя то ведаю. Сколь же намучился я с тобой: велю кинь — ан нет, волок ты его с собой…

— Ну так чо? — осердившись, спросил Афонька. — Чо про давнее вспомнил? Я-то ведь не про то у тебя спрашивал…

— Э, дурень, — нажав сильной рукой на Афонькино плечо, ответил Злобин. — Давнее-то нынешним оборачивается, а тебе в ум это нейдет.

— Как так? — опешил Афонька и поглядел на Злобина: неуж так пьян, что несет невесть чо?

Злобин же, словно угадав Афонькины думы, оттолкнул Афоньку и, зло смотря на него совсем трезвыми глазами, сказал:

— А вот так! Самсонов-то, поди-ка, того дитя кинутого не стал бы брать. Стал бы ай нет? А? Ответствуй мне! И татарку в жены не стал бы брать. Ай стал бы?

— Не знай я, — растерялся Афонька.

— Не зна-ай! — скривился над Афонькой Злобин. — Хрен в нос взял бы он того дитенка, Савостька-то. А ты вот взял и себе в обузу, и делу в ущерб.

— Какой же ущерб?! — вскинулся Афонька. — Ай рази я не служил службы опосля того исправно?

— Служить-то служил исправно, да вот думы твои вкруг того татарчонка витали…

— Ну так чо?

— А то. Дума твоя должна была не витать на сторону на опричное от государевой службы, от того витания и служба не так шла…

— Ну уж ты скажешь, — вскричал Афонька. — Экое пустое слово молвил!

— То не я такое слово молвил, — угрюмо отозвался Злобин. — То от воеводы мне говорено было. И дале я тебе скажу. Вот улус ты наискал, помнишь ли, в Канской землице? Ага! Помнишь. И не довел до воеводы. Пожалел тех мужиков улусных. А Савостька-то опосля тебя их же наискал и не пожалел: и объясачил, и к государевой руке привел. От твоего-то жаленья ущерб в ясачном сборе учинился, а? А у Савостьки — прибыль в соболиной государевой казне! Вот оно как, Афонька. И опричь того, дерзок ты бываешь на слова перед воеводой, да и передо мной. Не знаешь ли того за собой?

— Дерзок-то я не бываю, Дементий. Уж коль на неправду когда зайдет — уж тогда я слово поперек молвлю.

— А! На неправду! А Самсонов и в таком разе смолчит, а как велено, так без прекословья и сполнит. А ты всегда поперечничаешь, чертов ты детинушка, Афонька!

И тут атаман Дементий Злобин облапил Афоньку и, прижав его к своей широченной груди, заплакал ровно дите малое.

— Господь с тобой, Дементий! — испугался даже Афонька. — Да ты чо! А ну давай до постели пойдем, совсем ты, братушка, спьянел.

Он силился поднять Злобина, но тот был так тяжел, что Афонька еле-еле оторвал его от лавки.

— Эй, кто есть в доме! Идите сюда! — вскричал Афонька. Но тут Дементий Злобин, оттолкнувши Афоньку, сел прямо на лавке, отер широкими ладонями лице и тихо сказал:

— Не надо, Афанасей. Не призывай никого. Не спьянел я так, чтоб меня до постели волочь. Вот ты меня спросил, я тебе ответил — жалостлив ты до людей, отсюда и беда твоя. Умелый ты, ловкий на разные дела, не хуже Самсонова, а вот жесточи в тебе должной нет. Вот. Тут и считай — где какая мера ровной службе. Мера та от человека идет. Самсонов-то татарчонка кинутого с собой имать не станет… Вот. И то все ведомо и воеводам, и другим, кои вести подают на Москву, кому чо за службы государевы положить: кому чин большой, кому так, кое-чо в прибавку. Так-то, друже Афанасей, — закончил совсем трезвым голосом Злобин.

— А ты как, Дементий? Жесток ли ты до людей ай нет? Я тебя в детях боярских не вижу, а ведь ты и суров, и…

— Замолчь! — взревел вдруг во всю глотку Злобин. — С кем меня равняешь? Ай не знаешь, какая моя служба? У, дурень! Дети боярские! Да… На хрен мне почесть та. Дети-то боярские, они чо? Сладко жрут, да..! А дело-то все, вся справа государева, вся служба — все через нас вершится, через служилых. Молчи, молчи, Афонька, — кричал Злобин.

Афонька, изумленный тем, что услышал, смотрел на Злобина.

— Не гляди так на меня, десятник. Вот ко мне вечор к концу дня Севостьян заявился и начал мне указы давать. И тако он мне бакулы творил, тако брусил, что велел я ему вон идти подобру-поздорову. А он мне в ответ такое: я-де сын боярский, а ты мне невежливо ответствуешь. Я на тебя челом воеводе ударю. И я ему матерно ответил, и с тем он ушел. Эх, Афонька! Ты мужик всех статей мужик, а вот того, чо есть в Савостьке, — нет того у тебя и не будет. Вот. Но ты о том не жалей. Лучше тебе такому быть — вот так.

— А ты как, Дементий Андреевич? — тихо спросил Афонька, многое понявший из речей Злобина.

— Я? — ответил хмуро Злобин. Он замолк и сел на лавку, хмель вдруг сразу навалился на него.

— Судьи дети! — взревел он и грохнул кулачищем по столешнице.

— Окстись, Дементий Андреевич, — кинулся к нему Афонька, Но атаман Злобин крепко и непробудно спал уже, опрокинувшись на стол. Теперь его можно было брать и как мешок тащить на постель.

Афонька крикнул людей. Те вышли из закутьев.

— Возьмите его, снесите в постелю, — велел Афонька.

Домашние стали крутиться около Дементия. В это время дверь распахнулась и в горницу взошел сын боярский Севостьян Самсонов.

— Атамана мне надобно, конные сотни, Дементия Злобина, — выговорил он, глядючи на беспамятного Злобина, которого двое мужиков злобинских вытаскивали из-за стола. — До воеводы его кличут…

— Здоров будь, Севостьян, — подошел к нему Афонька.

Самсонов покосился на него, но все ж пробурчал:

— Будь и ты здрав! Чо, вместе пили-то?

— Порознь! — ответил зло Афонька. — Всяк свое, в своею меру.

— Видать, велика мера была у Злобина-атамана. Придется мне до воеводы довести — мол, при опасном деле не в меру свою пьян атаман конной сотни…

— Эко молвил, — сказал Афонька, приближаясь к Самсонову. — Да рази это так? Занедюжил атаман Злобин.

— Видать, как занедюжил, — отозвался без улыбки Самсонов.

Он повернулся, чтоб уйти, но Афонька встал перед ним, раскинув руки. Голова Афонькина достигала Самсоновского подбородья, и тот мог бы, ровно щенка, отшвырнуть Афоньку, но остановился.

— Чего тебе? — без всякой приязни спросил Самсонов.

— Того, — ответил Афонька, — не вздумай на атамана чо молвить. Хворый он, понял? А мне наказ дал — за него дела вершить, покеда не оклемается.

Самсонов шевельнулся, чтоб идти, и грудью уперся в Афоньку, который ни на пядь не отступил от него.

— Ты меня знаешь, Севостьян, — зло глядя в пустые серые Савостькины глаза, молвил Афонька. — Я ведь…

И Афонька вдруг так зло и сильно ударил плечом в грудь Савостьку, что тот отпрянул от него шага на два-три.

Он хотел было кинуться на Афоньку, но вдруг тяжело вздохнул, провел руками по лицу, будто смахивая что с него, и сказал:

— Велено от воеводы седни ввечеру выслать на ночь конных десятка с три на разные стороны от острога. А тех конных под мое начало прислать с десятниками.

— Добро, Севостьян. То будет сполнено. Жди под вечер конных казаков на Соборной площади.

Самсонов шумно выдохнул и, ни на кого не глядя, вышел из горницы. Афонька же, велев снести Злобина в постелю и если тот вскорости очнется, сказать о том ему, Афоньке, пошел в сотню вести речи с десятниками о приборе людей на ночной дозор, как то велел сын боярский Севостьян Самсонов.