Буду громко сморкаться в руку

И во всем дурака валять.

И не нужно мне лучшей удачи,

Лишь забыться и слушать пургу,

Оттого что без этих чудачеств

Я прожить на земле не могу

(I, 161–162 – «Не ругайтесь! Такое дело…», 1922).

Идея «хулиганского позерства» Есенина, многообразно воплощенная им в творчестве, была также неоднократно и по-разному претворена в жизни. Хотя и не возведенная в ранг какого-нибудь определенного обряда, она проявлялась в окказиональном ряженье. Вот как описал характерный случай «хулиганского ряженья» Есенина М. Д. Ройзман в неопубликованном варианте воспоминаний (январь 1926):

...

Мы стали подыматься по лестнице. Вдруг Сергей наклонился ко мне и сказал, что хочет напугать буфетчицу. Он растрепал свои волосы, «сделался пьяным», и мы, поддерживая его под руки, повели наверх. Увидав буфетчицу за прилавком, он рванулся от нас и «страшным» голосом сказал ей, что сейчас перебьет все бутылки.

Буфетчица ахнула и нырнула за прилавок. Мы засмеялись. Тогда он спокойно подошел к зеркалу, поправил волосы, надел шляпу и, увидав, что буфетчица испуганно смотрит на него, – приподымая шляпу, сказал по-английски: «good bye!».

Буфетчица только руками развела. [805]

Критики возводили «есенинское хулиганство» в тип писательской личины, условной литературной маски, добровольно надетой на себя поэтом в знак наследования исконных национальных традиций бунтарства. Так, А. К. Воронский отмечал в 1924–1925 гг.:

...

Есть в этом опоэтизировании забулдыжничества нечто от деревенского дебоша парней, от хулиганства, удали, отчаянности, от неосмысленной и часто жестокой траты сил, а это, в свою очередь, связано с нашей исторической пугачевщиной и буслаевщиной. При этом забулдыжничество, юродиво сочетается со смиренностью, молитвой и елеем: нигде нет столько разбойных и духовных песен, как в нашем темном прошлом. [806]

Критик прослеживает постепенное изменение и трансформацию разбойничьей тематики на протяжении творческого пути Есенина: «Если раньше Есенин в кабацком пропаде и угаре старался “не видеть лицо роковое” и “подумать хоть миг о другом”, бравировал и пытался опоэтизировать кабацкое лихо, то теперь, позже, он все чаще и упорней подчеркивает пустоту, бесцельность и бессмысленность этого лиха». [807] Аналогично размышлял Д. Н. Семёновский: «Есенин надел маску хулигана и скандалиста». [808]

О надевании маски, которая однозначно маркирует определенный тип поведения, нарочито избранный человеком (как правило, русским интеллигентом и – более конкретно – литератором), размышляют современные литературоведы. Изучая «масочный» стиль поведения, присущий людям ХХ века, филологи ищут его истоки в античности и усматривают теоретическое обоснование в построениях поэтов-эрудитов Серебряного века. Находится объяснение (с опорой на работу В. И. Иванова «По звездам»): «Вяч. Иванов маски и масковые образы современной и классической литературы возводит к культовому явлению – дионисийству, своеобразно им переосмысленному. С помощью дионисийских масок Иванов предпринимает попытку интерпретировать новые формы духовной жизни, чтобы наметить пути преодоления описанного им кризиса индивидуализма». [809] Исследователь отмечает, что Вячеслав Иванов в течение десятилетий менял свое мнение и оценки сущности масок. С одной стороны, «исконные маски скрывают божественную тайну» – и в этом заключается их сущность, а «человек, надевающий такую маску или приближающийся к ней, вступает в особую сферу, где переживаемые им чувства родственны религиозному откровению». [810] С другой стороны, «маска как сознательный обман сосредоточивает в порождаемом ею образе новую семантику, снижающую подлинное ее значение». [811] С нашей точки зрения, стремление Есенина лицедействовать и примерять на себе разнообразные маски (в том числе и личину хулигана) было обусловлено подобным мировосприятием и шло в русле рассуждений Вячеслава Иванова, хорошо знакомого поэту.

Есенин печатался вместе с Вячеславом Ивановым в сборнике «Явь» (1919); их имена стоят под приветственным адресом М. Горькому 27 марта 1919 г. от Дворца искусств в Москве; оба являлись членами Дворца искусств (VII (2), 232, 294–295; VII (3), 400).

Армия в жизни Есенина

Армия – это то культурное пространство, в котором агрессия как форма индивидуального поведения превращается в санкционированную обществом и властью функцию мужского доминирования. Успешное вхождение в разнообразные военные структуры позволяет мужчинам, обнаруживающим склонность к лидированию, занять свою производственную и социальную нишу в государственном устройстве. При этом мужчины-военные автоматически подпадают под идеализирующее общественное мнение, героизируются и всячески поощряются «слабым полом» и «гражданскими людьми» (вообще менее героической частью населения).

Есенин был призван на действительную службу в армию в 1916 г., в разгар Первой мировой войны. В то время призывали ратников на службу по достижении ими совершеннолетия, определенного в 21 год. Отношение к всеобщей воинской повинности как к доблестному ратному делу культивировалась в крестьянской среде и прививалась каждому мальчику с детства. Есенин неоднократно принимал участие в обрядовых проводах в солдаты своих односельчан, читал о рекрутских наборах в региональной прессе и в результате интереса к солдатской тематике сочинил стихотворение «По селу тропинкой кривенькой…» (1914), название которого имело варианты – «Рекруты» и «Рекрута» (I, 317).

В родном селе Константиново Есенин записал и в 1918 г. опубликовал в газете частушечные тексты под местным названием «прибаски», среди которых имелось произведение про рекрутов. Возможно, оно и ему подобные повлияли на создание есенинского стихотворения «По селу тропинкой кривенькой…» (1914). Вот текст константиновской «прибаски»:

Погуляйте, ратнички,

Вам последни празднички.

Лошади запряжены,

Сундуки улажены

(VII (1), 324 – 1918).

В бытность Есенина на Рязанщине были распространены необрядовые песни с солдатской тематикой – например, «Как-то на этом на лужочке…» с упоминанием роли матери в жизни мужчины: «Воспоила ды воскормила, // В солдатушки проводила». [812] В родном для поэта с. Константиново пели «Последний нонешний денёчек…». [813]

Когда началась империалистическая война, Есенин откликнулся критической статьей «Ярославны плачут» (1914–1915) об отражении военно-патриотической темы в русской поэзии, а также рядом пафосных стихотворений – «Бельгия» (1914), «Греция» и «Польша» (1915), в которых звучало одобрение защитникам родины и возвеличивалось ратное дело. Статья произвела сильное воздействие на современников, причем Д. Н. Семёновский почему-то даже решил, что она построена на материале тыловых писем на фронт: «В одном еженедельнике или двухнедельнике мы нашли статью Есенина о горе обездоленных войной русских женщин, о Ярославнах, тоскующих по своим милым, ушедшим на фронт. Помнится, статья, построенная на выдержках из писем, так и называлась: “Ярославны”». [814]

Реалии военного лихолетья и этнографические подробности сельской жизни звучат в «маленькой поэме» 1914 года «Русь»:

Повестили под окнами сотские

Ополченцам идти на войну.

Загыгыкали бабы слободские,

Плач прорезал кругом тишину.

Собиралися мирные пахари

Без печали, без жалоб и слез,

Клали в сумочки пышки на сахаре

И пихали на кряжистый воз.

По селу до высокой околицы

Провожал их огулом народ.

Вот где, Русь, твои добрые молодцы,

Вся опора в годину невзгод (II, 18–19).