В другом месте «Мемуаров» Рюрик Ивнев в том же ключе рассуждает о возникновении имажинизма: «Так при встречах, беседах, спорах постепенно подготавливалась почва для образования школы имажинистов. <…> Имажинизм же возник “кабинетным образом” и никакой почвы под собой не имел, кроме желания четырех поэтов и двух художников заключить между собой союз…». [1772] В. А. Рождественский привел рассуждение Есенина о порождении имажинизма литературным озорством: «Навязали мне этот имажинизм на шею – словно сам я его и выдумал. Это Кусиков с Шершеневичем придумали, озорства ради. А Мариенгоф им поддакивал – тоже, конечно, из озорства». [1773] Иван Беляев вскоре после гибели Есенина характеризовал его поэтику как вторичную: «…в самом существенном примыкает к приемам интеллигентски-символистического и иногда шершеневичски-имажинистского… стихотворного стиля…». [1774]

В. М. Фриче назвал Есенина «творцом имажинизма» и отнес творчество имажинистов скорее «к области курьезов и недоразумений, чем литературы». [1775] В. А. Рождественский относил имажинизм к явлению «преднамеренной литературщины». [1776] И. Г. Эренбургу имажинизм «всегда казался наспех сделанной вывеской для группы литераторов». [1777] А. Ревякин характеризовал путь Есенина как доведший «до анархо-хулиганской богемы – имажинизма». [1778] И уж совсем хлестко (однако в русле важной нам «конской символики») характеризовал имажинизм А. К. Воронский, рассуждая о Есенине: «Непосредственность, крепость своего деревенского поэтического таланта он отдавал на служение интересам литературных стойл и групп». [1779]

В письме к Р. В. Иванову-Разумнику в мае 1921 г. из Ташкента Есенин попытался объяснить свое понимание имажинизма, но не закончил и бросил:

...

Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка. Когда они посылали своим врагам птиц, мышей, лягушек и стрелы, Дарию нужен был целый Синедрион толкователей. Искусство должно быть в некоторой степени тоже таким. Я его хорошо изучил, обломал и потому так спокойно и радостно называю себя и моих товарищей «имажинистами». Помните, я Вам кой-что об этом говорил еще на Галерной, 40? И даже в поэме «Сельский часослов» назвал это мое брожение «Израмистил». Тогда мне казалось, что это мистическое изографство. Теперь я просто говорю, что это эпоха двойного зрения, оправданная двойным слухом моих отцов, создавших «Слово о полку Игореве»…

Дело не в имажинизме, который притянула к нам З. Венгерова в сборнике «Стрелец» 1915 г., а мы взяли да немного его изменили. Дело в моем осознании, преображении мира посредством этих образов (VI, 126–127. № 108).

В этом неоконченном письме очень важно понимание Есениным искусства как художественного откровения, нарочито сокрытого от простых смертных (прочтение иероглифов требует особого знания). Есенин рассчитывал на двойственность восприятия текста: профан улавливает поверхностный смысл образа (пусть даже многослойный и ассоциативно-многомерный, бездонный), посвященный проникает в действительную глубину. Тема избранника-творца всегда актуальна для поэта.

Несмотря на совершенно различную, сугубо индивидуальную творческую манеру стихотворчества каждого имажиниста, в целом имажинизм представлял собою вполне «коммунальное хозяйство» единой поэтики этой литературной школы (по аналогии с «квартирной коммуной» Есенина и Мариенгофа), с имевшейся в ней «главной кухни имажинизма» [1780] (по словам Рюрика Ивнева). А. Б. Мариенгоф использовал даже «кухонную символику» приготовления пищи для изображения сущности стихотворчества: «Сегодня вместе // Тесто стиха месить // Анатолию и Сергею» («Отсюда: горбясь асфальт полз…», 1920). [1781] Общность поэтического миропонимания имажинистов заключалась в наличии у них «сквозных образов-символов»: например, образа пророка, фигуры коня, символики смерти (об их варьировании у имажинистов см. ниже), а также в дружеском заимствовании примеров удачной образности у своих единомышленников, что вообще было принято в начале ХХ века и выступало мерилом поэтической образованности (но это отдельная проблема).

О разрыве дружеских отношений с Есениным после его поездки по странам Европы и США вспоминал А. Б. Мариенгоф: «По возвращении “наша жизнь” оборвалась – “мы” раздвоились на я и он » [1782] (распался «русского имажинизма Янус» – по А. Авраамову). По мнению Б. Эйхенбаума, Есенин тяжело переживал конфликт с единомышленниками: «Ликвидация имажинизма была для Есенина ликвидацией его мечты о новом поэтическом пути, о новом поэтическом языке, об открытии новой поэтической эры». [1783] Роспуск группы имажинистов Есенин произвел сгоряча, в запале (см. выше его заявление) – и сам тяжело переживал случившееся. Он говорил Рюрику Ивневу: «Я имажинизма не бросал, но я не хочу видеть этой “Гостиницы”, пусть издает ее, кто хочет, а я буду издавать “Вольнодумец”». [1784] Предполагаемое Есениным название несостоявшегося журнала наследовало привычную терминологию имажинизма и опиралось на традиции классической русской литературы (с неявной аллюзией на масонство).

Рюрик Ивнев в «Мемуарах» расценивал распад группы имажинистов из-за утраты братской и коллективистской сплоченности: «…прежде нас было всего несколько человек и все мы были связаны узами дружбы, теперь группа увеличилась и началась “борьба за влияние”, приведшая к болотной <?> жизни, к бесконечным интригам и столкновениям. <…> После моего возвращения с Кавказа я был как бы в стороне от “главной кухни имажинизма”, в которой не все было ладно, каждый из имажинистов в душе считал себя “мэтром” и зорко следил за тем, чтобы другие не оказались впереди. Эта атмосфера была очень нездоровой и неприятной». [1785]

Имажинистский Пугачев

Обстановку, в которой создавался анализируемый шутливый документ, можно представить по фрагменту из поэмы «Застольная беседа» А. Б. Мариенгофа (март 1921):

Вадим, Сергей

И легкие приятельницы возле.

На стеклах льдяные ковры

Мятущегося января

(Нам нравится персидский их узор),

В стаканах золотой апрель,

А в рюмках (и)юльский зной.

Всё хорошо. Лишь ветер злей и злей

Бьет локтем в переплеты рам,

Шутливый прерывая разговор… [1786]

Собрание друзей, набросавших зловеще-шутливый рисунок с могилкой, происходило немного после завершения Есениным поэмы-трагедии «Пугачев», написанной в марте-августе 1921 г. (III, 51) и признанной лучшим имажинистским произведением. Знаки дружеской привязанности автора к А. Б. Мариенгофу заметны в ней не только в творческом соревновании с ним в одновременном написании драматических произведений (Мариенгоф сочинял «Заговор дураков»), во взаимном посвящении поэтических пьес, но и в фигуре есенинского Бурнова. Этот исторический персонаж был яицким казаком, но у Есенина он вопрошает: «Когда в Пензенской губернии у меня есть свой дом?» (III, 42). Другой персонаж – Творогов – относит «малую родину» Бурнова к тому же краю: «Слушай, слушай, есть дом у тебя на Суре…» (III, 44). Известно, что А. Б. Мариенгоф родился в Нижнем Новгороде и окончил Пензенскую гимназию. В поэме Бурнов действует в 7-й главе: он произносит два монолога в споре с Чумаковым и выкрикивает реплику «Нет! Нет! Нет!» (III, 43), защищающую Пугачева от предательства бывших соратников. Заглавная фигура есенинского Пугачева и образы его соратников – азиатских кочевников – могли быть отчасти навеяны стихотворением А. Б. Мариенгофа 1917 г. со строками:

Дикие кочевые

Орды Азии

Выплеснули огонь из кадок!

Отомщена казнь Разина

И Пугачева

Бороды выдранный клок.

Копытами прокопытен

Столетьями стылый

Земли затылок… [1787]

По мнению критика А. К. Воронского, есенинский «Пугачев приближен к нашей эпохе; он говорит и думает как имажинист, он очень похож на поэта». [1788]