Друзья имажинистов и критики образовывали шутливые дериваты от обозначения литературной школы. Так, В. И. Качалов подарил А. Б. Мариенгофу свою фотокарточку со стихотворной надписью со строками: «Рад был первому свиданью, // Кажется, в “Гостинице”, // В той, где “имажиниться” // Собиралась ваша рать». [1751] Е. И. Шамурин оценивал есенинскую поэму: «“ Имажинированы ” и испорчены не только Пугачев, но и другие действующие лица». [1752]

Корневая лексема – imag– породила не только терминологический ряд, обозначающий литературное направление и его участников, но и узаконила особую творческую организацию с четкой структурой, иерархией и регалиями членов, гимном и манифестами, девизами, лозунгами на афишах и кличами на диспутах, печатным органом и издательством, официальными бланками, символическими портретами, книжными лавками и поэтическими кафе, даже переименованными улицами Москвы. Были сотворены особые клятвы: «Клянемся! <…> Имажинизмом! – сказали мы без малейшего юмора»; [1753] «произносили “честное имажинистское” по меньшей мере как дореволюционную клятву перед распятием». [1754] (Для сравнения: гораздо позже в письме к Н. К. Вержбицкому 26 января 1925 г. Есенин просит: «Ради революции, не обижайся на меня, голубарь!» – VI, 198. № 198.) Клятва именем литературной школы была настолько естественна для имажинистов, что А. Б. Мариенгоф ввел клятвенный писательский мотив в «Разочарование» (август 1921), поставив его в психологически сильную позицию 6-й части – в самый конец стихотворения: «Зеленый лоб рабочего стола, // Я в верности // Тебе // Клянусь. // Клянусь: // Лишь в хриплый голос // Острого пера влюбляться // И тусклые глаза чернильниц // Целовать». [1755] Спустя четыре года, уже после разрыва с Есениным, он разочаровался в мужской дружбе двух литераторов-имажинистов: «А дружба? // Чудаки, кто верят, // Клянутся за бутылками вина» («Воспоминания», 1925). [1756]

Н. Д. Вольпин вспоминала о своем теоретизировании по поводу сущности имажинистского творческого метода и даже придумала термин, обозначающий наиболее распространенный прием и восходящий к корнеслову – названию этого литературного течения:

Имажинистов часто попрекали подменой понятия «поэтический образ» просто метафорой. К тому же построенной если не на прямом сравнении – «как», «словно», «будто», – то посредством родительного падежа или творительного… <…> Я же назвала любимый прием имажинистов «аблативус, или генитивус имагинис», памятуя, как на уроках латыни мучили гимназистов всевозможными видами употребления этих падежей. [1757]

От Библии – к имажинизму

Как всякое новое учение с притязаниями на глобальность и всеохватность, оно обязано иметь весомую историю. Поэтому Есенин с увлечением «притягивал» к имажинизму любимых им творцов-предшественников, далеко отстоявших во времени от действительной эпохи. Так, по словам И. В. Грузинова, Есенин «утверждает, что у Мея чрезвычайно образный язык» и «что Мей – имажинист». [1758] И. Н. Розанов привел высказывание Есенина о «Слове о полку Игореве»: «Я познакомился с ним очень рано и был совершенно ошеломлен им, ходил, как помешанный. Какая образность! Вот откуда, может быть, начало моего имажинизма». [1759] Ему вторил В. Л. Львов-Рогачевский: «Имажинисты часто ссылаются то на Соломона с его “Песнью Песней”, то на безымянного автора “Слова о полку Игореве”». [1760] А. Б. Мариенгоф подтверждал в «Романе без вранья» (1927), что при организации школы имажинизма и создании манифеста «говорили об образе, о месте его в поэзии, о возрождении большого словесного искусства “Песни песней”, “Калевалы” и “Слова о полку Игореве”». [1761] В поэме А. Б. Мариенгоф восклицал: «Разве достойна тебя поэма даже в сто крат // Прекрасней, чем “Песня Песней”?» («Магдалина», 1919). [1762] В. Г. Шершеневич назвал свою поэму «Песня Песней» (1920) и открыл ее посвятительными стихами (после посвящения «Борису Эрдману»): «Соломону – первому имажинисту, // Одевшему любовь Песней Песней пестро» и «Орать эту новую Песню Песней // В ухо Москвы, поросшее волосами садов». [1763] А. Б. Кусиков также обращался к библейскому тексту: «Это Вы – // Те же плечи // Из “Песни Песней” // И всё та же // Библейская поступь…» («Поэма поэм», 1918–1920). [1764]

Интересно, что уже после охлаждения внимания Есенина к имажинизму, в 1924 г. в Тбилиси поэт услышал осовремененное переложение «Песни Песней» местным носителем фольклора. Георгий Леонидзе сообщил о восприятии Есениным народной трактовки библейского текста:

...

Мы выходим из известного лагидзевского магазина фруктовых вод и видим там же, у входа, примостившегося слепого чонгуриста, напевающего самозабвенно какую-то наивную грузинскую песенку:

Ну и что же, что я черна —

Я ведь солнцем опалена!

Я такой же, как все, человек —

Богом создана и рождена!..

...

– Что он поет? – спрашивает Есенин.

– Библию.

– Как? – поразился он.

– Песнь песней Соломона.

И я напоминаю ему: «Черна я, но красива, как шатры Кидарские… Не смотрите на меня, что я смугла; ибо солнце опалило меня!..». А он поет это как вчерашнюю любовную песенку, не подозревая, что ей две тысячи лет. [1765]

Однако Есенин все-таки не был склонен к абсолютизации творческого метода и в беседе с И. Н. Розановым посетовал: «Но беда в том, что приятели мои слишком уверовали в имажинизм, а я никогда не забываю, что это только одна сторона дела, что это внешность. Гораздо важнее поэтическое мироощущение». [1766] По мнению этого литературоведа, «Есенин дорожил своими друзьями-имажинистами, потому что они действительно были товарищами, ловкими и предприимчивыми, и не подавляли его своим авторитетом. Имажинизм давал ему возможность оттолкнуться от своего прошлого», [1767] в том числе от узкого именования «деревенским поэтом» или «новокрестьянским». Аналогично рассуждал Борис Глубоковский: «До имажинизма Есенин – “поэт-крестьянин”, поэт, если не гитарной, то гармоньичной <sic!> лирики. // Имажинизм поднял Есенина до “большой темы”, имажинизм заставил Есенина направить лирический поток в русло эпических заданий». [1768]

Зарождение имажинизма. Последующий распад группы имажинистов

Имажинизм был нарочито придуманной теорией – в пику футуризму (от которого и отталкивался). Его создателям был важен не столько постулировавшийся «имаж»-образ (понятно, что вне образной системы не может быть искусства вообще), сколько «имидж» – внешний облик самих носителей литературного учения. О возникновении затеи создать имажинизм рассказал А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927): «Стали бывать у нас на Петровке Вадим Шершеневич и Рюрик Ивнев. Завелись толки о новой поэтической школе образов. // Несколько раз в нашем издательстве я перекинулся о том мыслями и с Сергеем Есениным. // Наконец было условлено о встрече для сговора и, если не разбредемся в чувствовании и понимании словесного искусства, для выработки манифеста». [1769] Аналогично о зарождении имажинизма сообщал В. Г. Шершеневич в «Великолепном очевидце» (1934–1936): «Оказалось, что оба <Шершеневич и Мариенгоф> болели одной и той же мечтой. Повстречались еще несколько раз. От этих встреч родился ребенок – имажинизм. // Привлекли Есенина, Кусикова и других». [1770]

Многочисленные теоретизирования тиражировались для публики, чтобы завоевать ее признание и показать себя; самим основателям школы теория была ни к чему. Это хорошо видно из мемуаров Рюрика Ивнева:

...

Мы говорили с Есениным обо всем, что нас волновало тогда, но ни разу ни о «школе имажинистов», в которую входили, ни о теории имажинизма. Тогда и в голову не приходила мысль анализировать все это. Но теперь я понимаю, что это было очень характерно для Есенина, ибо весь имажинизм был «кабинетной затеей», а Есенину было тесно в любом самом обширном кабинете. [1771]