Вероятно, для Есенина еще более значимым фактором, свидетельствующим об изменении привычного образа жизни человека, служит отсутствие типичного поведенческого жеста с шапкой. Писатель показывает смену настроения и жизненных установок Анисима Карева в результате потери сына и супруги – с помощью отрицания нормативного жеста с шапкой: «Ходил старик на богомолье к Сергию Троице, пришел оттолева и шапки не снял » (V, 65 – «Яр», 1916).

Более типична для Есенина метафорическая трактовка шапки (как и многих других видов одежды). Образ шапки в сочинениях Есенина неразрывно связан с образом месяца, поданным в мифологическом аспекте (хотя известно владение шапкой ветра, апреля и др.). Уподобление «шапка-месяц», которая неизменно надета на деда, помещенного на небеса и осознаваемого в ипостаси Святого (без конкретизации имени), оказывается значимым в стихах: «И та кошачья шапка , // Что в праздник он носил, // Глядит, как месяц, зябко // На снег родных могил» (II, 44 – «Октоих», 1917); «О месяц, месяц! // Рыжая шапка моего деда, // Закинутая озорным внуком на сук облака» (IV, 173 – «Сельский часослов», 1918). В других, хотя и близких, контекстах встречаются аналогичные варианты образа: «Высоко стоит луна, // Даже шапки не докинуть» (I, 228 – «Не вернусь я в отчий дом…», 1925); «На рассвете он завтра промчится, // Шапку -месяц пригнув под кустом» (I, 115 – «Разбуди меня завтра рано…», 1917). «Кодовое уподобление» месяца-луны шапке обнаружила современный зарубежный филолог Анна Маймескулова [1390] и возвела этот образ к модели «небесного древа» типа «божественно-космической лестницы», соединяющей праведные небеса с грешной землей.

Интересно, что не всякий вид одежды и даже не каждое художественное воплощение ее разновидности позволяет проследить свое зарождение, развитие и завершение в сочинениях поэта. Тем более удивительно, что конкретный поэтический образ шапки дан в динамике в творчестве поэта.

История дедовской шапки прослеживается в трех произведениях Есенина – «Октоих» (1917), «Ах, как много на свете кошек…» (13 сентября 1925) и «Синий туман. Снеговое раздолье… (24 сентября 1925). В „Октоихе“ (см. выше) „кошачья шапка“ деда сопоставлена с месяцем и потому звучит в тональности солярно-лунарного мифа (кот может восприниматься как тотемное животное, как зверь-покровитель). В стихотворении „Ах, как много на свете кошек…“ раскрыта реалистичная предыстория тех мифологических событий – «Из кота того сделали шапку , // А ее износил наш дед» (I, 244). В стихотворении «Синий туман. Снеговое раздолье…» (24 сентября 1925) дана идущая вразлад с предыдущим объяснением трактовка событий, связанных с самодельным головным убором: « Шапку из кошки на лоб нахлобучив, // Тайно покинул я отчий кров» и «Молча я комкаю новую шапку , // Не по душе мне соболий мех . // Вспомнил я дедушку, вспомнил я бабку, // Вспомнил кладбищенский рыхлый снег» (I, 287); здесь противопоставление « старая шапка из кошки » и « новая шапка из собольего меха » увязано с прежней радостью общения с дедом и бабкой и теперешней горечью их утраты. Как видим, сюжетные линии с «кошачьей шапкой» не только разнятся в произведениях поэта, но и вступают между собой в противоречия и не отличаются автобиографичностью, поскольку дед Есенин умер до рождения поэта, а дед Титов оставался жив после смерти поэта.

Есенин указывает меха, из которых бывает сделана доброкачественная шапка: барашковая, лосиная шапка, из собольего меха . В рязанской величальной песне жениху опоэтизирована шапка из меха куницы, с которой в истории свадебного обряда ассоциируется «куничное» как выкуп у господина права первой брачной ночи: «На нём кунья шапочка доверху». [1391]

Шапка, изначально являясь на Руси эмблемой великокняжеского достоинства и предметом человеческой одежды, тем не менее у Есенина может быть надета совсем не на человека и потому звучать метафорически: «Вижу тебя, Инония, // С золотыми шапками гор » (II, 67). В русском языке слово шапка известно с XIV в. (« шапка золотая » как великокняжеский венец в «Духовной Ивана Калиты», 1327–1328 гг.); является одним из давних заимствований из западноевропейских языков (старофранцузское chape – «плащ с капюшоном», chapel – «головной убор»; могло попасть в Киевскую Русь в связи с браком дочери Ярослава Мудрого с французским королем Генрихом I). [1392] Современный исследователь О. Е. Воронова, полагая вписанными в образ идеального града Инонии «китежские черты», рассуждает: «Здесь “золотые шапки гор” напоминают купола православных храмов “сокровенного града”, которые, по преданию, могли видеть избранные праведники сквозь прозрачные воды озера Светлояр». [1393] Иносказательное двусловное название шлема как военного головного защитного убора, уподобленное терминам былинной поэтики, также встречается в лирике Есенина эпохи Первой мировой войны: «Побросали немцы шапки медные » (IV, 73 – «Богатырский посвист», 1914).

В любой обозримый хронологический период существуют свои разновидности шапки. В творчестве Есенина представлен один из них: «Из чащи, одетый в русский полушубок и в шапку-ушанку , выскакивает Номах» (III, 59 – «Страна Негодяев», 1922–1923).

Шапка в народном мировоззрении оказывается маркером двух процессов: 1) в хронологическом аспекте – зимнего периода; 2) в ритуальном аспекте использовалась как ритуалообразующий атрибут свадьбы.

В крестьянском мировоззрении шапка изначально удостоверяет мужскую половую идентичность (при Есенине на Рязанщине женскими головными уборами являлись платок, кичка, сорока, кокошник и др.). Наиболее показательны в этом отношении две фотографии Есенина 1916 г., сделанные в Петрограде, где поэт изображен в шапке с овчинной оторочкой – один и с Н. А. Клюевым (VII (3), № 21–22). Воспетая им в 1925 г. «новая шапка» из «собольего меха» изображена на портрете 1922 г. (VII (3), № 58).

Именно фаллический символ, смутно проглядывающий в шапку, позволил использовать ее как заместителя жениха. На Рязанщине в начале ХХ столетия, когда было развито отходничество и жених находился на приработках, символически его фигуру замещал мужской головной убор (иногда еще с дополнительными частями одежды): « За шапку сватались : жених в пастухах»; [1394] «Да за халат с шапкой сватались . Жених в Мещёре. В переднем углу стоит, на палку надеты халат и шапка, невеста сидит рядом» [1395] (с. Агро-Пустынь Рязанского р-на).

Шапка опоэтизирована в свадебной песне, которой на Рязанщине «корили» (то есть «величали») жениха или дружка, когда поезжане прибывали за невестой:

А кто у нас холост…

На нём сертюк – сто рублей,

А шапочка – пятьдесят. <…>

Во шапочке платочек,

Во платочке три узла. [1396]

Есенин однажды употребил и родственное «шапке», но новомодное в России название, от которого веет заграничным духом: «На цилиндры, шапо и кепи // Дождик акций свистит и льет» (III, 74 – «Страна Негодяев», 1922–1923).

Шапка является не единственным видом головного убора, «прописавшимся» в поэзии Есенина.

Другие мужские головные уборы: папаха и башлык

Единично встречаемые названия мужских головных уборов – это папаха и башлык . Пример первого: «Из кустов, в коротком шубейном пиджаке, с откинутой на затылок папахой , вынырнул высокого роста незнакомец» (V, 11 – «Яр», 1916).

Папаха – это «высокая меховая (с косматым мехом наружу) шапка»; известно в русском языке с 1-й половины XIX в., кавказское заимствование («не стану судить о человеке по его бараньей папахе », с прим. «так называются персидские шапки» – А. С. Пушкин «Путешествие в Арзрум», 1829 г.; первоначальная форма «папах» – М. Ю. Лермонтов «Демон», 1830–1840 гг.); форма «папаха» возникла на русской почве под влиянием «шапка»; по-видимому, кавказского или ближневосточного происхождения, необязательно тюркского (азербайджанское папаг – «мужская шапка», киргизское бапак и др.). [1397]