К внесезонным видам одежды относятся рубаха, понева с фартуком, сарафан, штаны. Они индифферентны по отношению к календарному времени и используются писателем для иных художественных целей.
Возрастные характеристики человека запечатлены не столько в типе одежды, сколько в ее цветовом и орнаментальном решении. Одежда молодого, зрелого и пожилого человека отличается степенью яркости, идущей по нарастающей, достигающей пика и затем нисходящей: скромная у детей и подростков; наиболее нарядная и броская, богато украшенная узорами у новобрачных; темная и почти лишенная орнаментации у пожилых.
Шуба как сезонная и ритуальная одежда
Появление шубы в поэтическом мире Есенина отсылает к двум смысловым векторам: 1) к хронологическому, где шуба является показателем зимнего сезона; 2) к трансформированному, где шуба из верхней нательной одежды превращается в род импровизированной подстилки.
Особенно много случаев упоминания шубы содержится в повести «Яр» (1916). Вот ряд примеров упоминания «шубы» и ее дериватов как показателя зимнего сезона: «вытащил свою шубу »; «снимая с Ваньчка шубу »; «скинул шубу »; «Бабка в овчинной шубенке вышла в сени…» (V, 13, 24, 39, 55 – «Яр», 1916). В повести и драме также упомянуты укороченные разновидности шубы: «Из кустов, в коротком шубейном пиджаке , с откинутой на затылок папахой, вынырнул высокого роста незнакомец»; «…Филипп развязал кушак и, скинув кожух, напялил полушубок » (V, 11, 12 – «Яр», 1916); «Из чащи, одетый в русский полушубок и в шапку-ушанку, выскакивает Номах» (III, 59 – «Страна Негодяев», 1922–1923).
Как примеры трансформации шубы из верхней одежды в постельную следует привести примеры из прозы и поэзии Есенина: «расстелив шубу , уложил спать его» (V, 25 – «Яр», 1916); «По-старому с шубой овчинной // Иду я на свой сеновал» и «По-прежнему с шубой овчинной // Иду я на свой сеновал» (III, 163, 187 – «Анна Снегина», 1925).
В народной практике шуба часто используется еще и в ритуальном виде: употребляется в крестильной, святочной и свадебной обрядности. Старожилы с. Константиново вспоминают святочные сценки, бытовавшие там еще при жизни Есенина: « Шубы носили. Шубу вывернут, лохматой сделают. Ребята за девками гоняют – узнать, не раскрывая, кто: девка ай парень? Никак не попадёшь. – Ну уж ладно, раскройся!»; [1383] «А в чём в деревне рядились? Кто в чём. У кого чего! Полушубки были, полушалки красивые – тот надевал, а у кого и ничего не было. Простой полушалок ». [1384]
В свадебном обряде с. Константиново, как почти повсеместно в России: «Молодых сажают в красный угол на вывернутую наизнанку шубу – это чтобы жили богато». [1385] В величальной песне жениху опоэтизирована « Пуховая шубочка до земли». [1386]
В русском языке слово «шуба» известно с XIV в., этимология неясна: возможно, восходит к арабскому ğubba (где ğ = дж ) – «длиннополая верхняя одежда с широкими рукавами». [1387]
Разновидностью шубы является тулуп, также встречающийся в творчестве Есенина: «скинул тулуп Кузьмич» (V, 29 – «Яр», 1916); «Сквозь облачный тулуп // Слезу обронит месяц» (IV, 156 – «Пушистый звон и руга», 1916).
Тулуп – это «длинная, обычно не крытая сукном меховая шуба без перехвата на талии, с широким меховым воротником»; из всех восточнославянских языков существует только в русском, где известно как название длиннополой овчинной шубы с XVI–XVII вв. (прозвище Тулуп – в 1539 г.; tollɤp как «a sube, made of Nagai sheepe», то есть «шуба, сделанная из нагайских овчин» в словаре Ричарда Джемса в 1618–1619 гг.; с 1771 г. в русских словарях); вероятно, тюркизм с исходным значением «дубленая целая кожа животных; кожаный мешок без швов; целиком снятая шкура». [1388]
Разновидностью шубы в ее укороченном мужском варианте в сочинениях Есенина выступает пиджак , который крестьяне носили в зимнее время года, как это следует из контекста: «Из кустов, в коротком шубейном пиджаке , с откинутой на затылок папахой, вынырнул высокого роста незнакомец» и «сказал он, расстегивая пиджак » (V, 11, 43 – «Яр», 1916); «Сбросил ботинки, пиджак свой раздел» (I, 280 – «Снежная замять дробится и колется…», 1925); «И хочется тебе // Накинуть свой пиджак , // Пойти туда» (II, 138 – «Письмо деду», 1924).
Современный словарь толкует «пиджак» как «часть мужского костюма (для верхней половины туловища), род двубортной или однобортной куртки особого фасона с отложным воротником»; из всех славянских языков встречается только в русском с 1840 – 1850-х гг. (К. М. Станюкович, «Свистулька», 1851 г.); заимствование из английского – pea-jacket (в свою очередь, восходящего к голландскому pij – «одежда из грубой шерсти» и французскому jaquette – «жакет, куртка»). [1389]
Шапка как главный мужской головной убор
Шапка как разновидность головного убора человека у Есенина представлена прежде всего действительно как атрибут одежды. Однако поэтическая сущность Есенина чаще всего не позволяла ему просто изобразить головной убор привычно надетым на голову; автору требовалась динамика образа, подача его в движении, с изображением известного всем знакового жеста, часто в пафосной ситуации: «Выпившие мужики оттащили жердь в канаву и с криком стали бросать вверх шапки » (V, 18 – «Яр», 1916). Есенин помещал головной убор в народно-обрядовую ситуацию или окказионально-ритуальную обстановку: « Скинув шапки , молясь и вздыхая, // Говорили промеж мужики» (I, 63 – «Заглушила засуха засевки…», 1914). Сам жест скидывания шапки на поле вроде бы приравнивает место действия к церкви, перед входом в которую мужчинам полагается снимать головной убор, и одновременно отдаляет сельскохозяйственную житницу от храма, подчеркивает разницу в восприятии их: шапка летит на хлебные всходы-«засевки», как она не может быть брошена на церковный пол. В стихотворении «Весна на радость не похожа…» (1916) образ шапки также вписан в жест, но его ритуальность более обыденна, поскольку обладает куда большей частотностью прощального телодвижения: «Когда ты с ласковой улыбкой // Махал мне шапкою с крыльца» (I, 97).
Снимание шапки бывает обычным раздеванием в теплом помещении или на улице при потеплении, но зачастую оказывается проявлением хороших манер, служит наиболее простым ритуальным жестом с одеждой и расценивается как знак внимания и уважения, поклонения старшему и Богу (см.: снятие мужчиной головного убора при входе в церковь, обнажение головы крестьянина как приветствие помещику, приподнимание мужской шляпы как способ приветствия и др.). Такое осмысление действия со сниманием шапки широко используется Есениным: «Карев ласково обвел его взглядом и снял шапку » (V, 39 – «Яр», 1916). В поэме «Страна Негодяев» (1922–1923) прощальный жест с шапкой только подготавливается: «Барсук берет шапку , кивает товарищам на китайца и выходит тоже» (III, 98). В ряде сочинений образ шапки дан в уже совершившемся жесте, от которого осталось впечатление привычного деловитого движения или ритуального разгула, особенно заметного в общем контексте произведения: «Филипп поднял скочившую шапку » (V, 11 – «Яр», 1916); « С взбитой набок отерханной шапкой » (V, 16 – «Яр», 1916); «Карев схватил шапку , взмахнул ружье и вышел» (V, 30 – «Яр», 1916); «Эх, бывало, заломишь шапку , // Да заложишь в оглобли коня» (I, 277 – «Эх вы, сани! А кони, кони!..», 1925).
Для художественной стилистики Есенина показательно использование одного и того же словосочетания – « нахлобучить шапку » – для повторения типичного жеста: «…стукнув дверью, нахлобучил лосиную шапку », «Филипп молчал и с грустной улыбкой нахлобучивал шапку », «Ваньчок нахлобучил шапку », « нахлобучил стогом барашковую шапку и хлопнул дверью» и «передернул кошель за плечами и нахлобучил шапку » (V, 11, 13, 22, 23 – «Яр», 1916).