Показательно, что учитель Константиновской школы Рязанского у. Дм. Ильин 5 декабря 1892 г. записал от местного крестьянина быличку о местонахождении нечистого духа в человеческой пятке: «При виде знахаря этого мужика стало корчить, ломать, из рта потекла пена. Бесы закричали: “Дошел, седой, дошел”. Знахарь спросил: “Сколько вас?” Ему отвечают: “Нас много”. Знахарь спрашивает: “Где вы сидите?” Ему отвечают: “Мы сидим в пятке ”. Знахарь схватил больного за пятку , и бесы с шумом вышли. Больной скоро выздоровел». [1213] Есенин запечатлел народный способ лечения – избавления от попавшей в организм лишней и опасной жидкости: «Какой-то мужик колотил Филиппа колом по пятке и норовил скопырнуть ее» (V, 87 – «Яр», 1916). Из воспоминаний сестры Е. А. Есениной известно, что этот способ применила к поэту его мать: «…стала бить бутылкой по пятке , потом стала бить обе пятки и била до тех пор, пока изо рта Сергея не полилось что-то черное…» [1214]

Сам Есенин записал частушку с упоминанием пятки в народном «мыслимом жесте» с пренебрежительным смыслом:

Плясала вприсядку,

Любила Васятку.

Теперя Васятку —

Под левую пятку

(VII (1), 322 – 1918).

Немного ранее Есенин запечатлел народное образное представление о муже-подкаблучнике: «Писариха подняла ногу и плюнула на каблук. “ В пятках он у меня, я с ним и разговаривать не стану”» (V, 118 – «Яр», 1916).

Аналогично по формальной конструкции художественного тропа, но в эмоциональном плане пугающе представлены сумерки, естественная синева которых отсылает к посиневшим от холода ногам человека или даже к синеватым конечностям мертвеца: «И вечер, свесившись над речкою, полощет // Водою белой пальцы синих ног » (I, 79 – «Голубень», 1916). Это образ-перевертыш: поэт поменял местами цветовые определения в устойчивых словосочетаниях «синяя вода» и «белые ноги» и получил неожиданный ужасающий эффект. И все-таки, если не вдаваться в нюансы телесности, образ синего вечера вполне обычен: в сумерках река смотрится светлее неба – в сущности, только и всего.

Ноги показаны у Есенина в движении, с их помощью складываются характерные позы крестьян: «Тихо, на корточках , в пятнах зари, // Слушают сказ старика косари» (I, 64 – «Черная, потом пропахшая выть!», 1914); «По-звериному любит мужик наш на корточки сесть» (III, 24 – «Пугачев», 1921). Заметим, что Есенин отказывает горожанам в особенных позах, образованных при помощи ног; такая телесная выразительность свойственна только жителям села, наиболее приближенным к природе, почти слитым с нею.

Нарочитая грубость диалектных и просторечных лексем, относящихся к «телесному низу», сглаживается предчувствием природной целесообразности изображенных поэтом раскованных поз и общим ощущением растворенности сельского жителя в природе: «Хозяйка спит, а свежая солома // Примята ляжками вдовеющей любви» (I, 80 – «Голубень», 1916). Более сниженный случай дан при насмешливом описании свидания поэта: «Может, с толстыми ляжками // Тайно придет “она”» (III, 192 – «Черный человек», 1923–1925). И совершенная эскапада по поводу изначальной невозможности удовлетворить эротические чувства у монашек, давших обет безбрачия и направляющих любовь по ложному руслу: «Вот они, толстые ляжки // Этой похабной стены. // Здесь по ночам монашки // Снимают с Христа штаны» (IV, 275 – неоконч., 1919).

Разнообразные народные дефиниции ног соответствовали народному представлению о том, по каким частям нижних конечностей можно определять судьбу. Так, в д. Волхона (близ с. Константиново) до сих пор бытует представление о возможности предвещать будущее человеку при помощи ног:

...

А вот там или синяк присóдишь: если в ногу он <домовой> там щипнёть тебя, в ногу – это хорошо… а вот если вот здесь окажется там, вот внутри ляжки – это, говорять, плохо будеть. <Почему? – Е. С. > Без ноги без этой – вот так говорять. [1215]

Есенин воспел благодатную и всеохватную эротичность, разлитую в природе: «Так и хочется руки сомкнуть // Над древесными бедрами ив» (I, 125 – «Я по первому снегу бреду…», 1917).

Приведенные чуть выше примеры показывают, что артельная жизнь человека и его полное слияние с природой опирались на ноги в буквальном смысле: люди « вросли ногами крови в избы », « травы ворожбиные ноги ей кололи », « под ногами полынь да комли »; однако такое теснейшее единение было отнюдь не желанным, хотя и неизбежным.

Телесность человеческая и предметная

Понятие «тело» весьма широкое в русском языке, дифференцированное в разных областях знания. Известны «космические тела», «физические тела» и др. Есенин, помимо узко-специализированных наименований различных реалий «телами», применяет этот термин по-своему, окказионально, наделяя человека, разные предметы и явления телесностью как подмеченным у них доминирующим свойством, конституционным признаком.

В двух главах о «поэтике телесности» рассмотрены основные проблемы и художественные приемы, приведены примеры. Однако количество есенинских «телесных образов» невообразимо велико; при целенаправленном и тщательном их рассмотрении можно выявить не только новые нюансы авторского вЕдения телесности, но и получить всеобъемлющую картину – «человек во Вселенной». Интересны наблюдения над частотностью «телесных образов»: они в творчестве Есенина неравномерны (какие-то являются любимыми, существуют в изобилии и разнообразии, образуют «вариативные ряды»; другие единичны – например, нос). Проведенный анализ обозначил контуры проблематики, это лишь указание на будущее планомерное исследование.

Глава 8. Тема одежды в творчестве Есенина

Одежда как объект поэтики и атрибут цивилизации

Многообразие человеческий одеяний подразделяется на народную (крестьянскую) и городскую одежду; профессиональную и конфессиональную униформу (военный мундир, ученический костюм, монашеское и священническое одеяние), светское платье и лохмотья нищего и т. д.

Фольклорист П. Г. Богатырев в 1930-х годах подчеркивал: «В функциях костюма отражаются, точно в макрокосме, эстетические, моральные и национальные взгляды его носителей…». [1216] Ученый выделил различные функции народного костюма: практическую, эстетическую, магическую, возрастную, социально-половую, праздничную, обрядовую, сословную, знаковую, региональную [1217] и др.

Этнограф Г. С. Маслова в 1980-х годах отмечала: «Одежда, кроме своего основного назначения – предохранять человека от воздействия внешней среды, имеет, как известно, множество других разнообразных функций. Она носит ярко выраженный знаковый характер, являясь отметкой половозрастной, социальной, этнической, профессиональной и другой принадлежности человека». [1218]

Практическое, утилитарное назначение одежды – предохранение человека от влияния внешней среды, соответствие костюма условиям труда – применялось повседневно и было свойственно будничной одежде.

Современные исследователи рассуждают о семиотике одежды: «изучение языка одежды сегодня – весьма актуальное занятие». [1219]

Кто носит одежду в фольклоре и литературе?

Казалось бы, ответ очевиден: человек. Тем не менее даже на примере творчества одного поэта видно, что это не совсем так. Имеется множество лиц (существ, персонажей) помимо человека, которые носят одежду. Они постоянно одеты или обряжаются временно, периодически, в зависимости от обстоятельств. Причем наряжаются они в человеческую одежду. Возникает вопрос: а существует ли какая-нибудь одежда, отличная от людской, совершенно иная? Пока что данных, позволяющих ответить утвердительно, нет. Получается, что вся одежда, когда-либо надеваемая на «нелюдей» (не в плохом смысле слова – имеются в виду духи природных стихий и хозяйственных построек), восходит изначально к человеческому костюму. Одежда «нелюдей» может отличаться от человеческой изменением каких-то деталей, другим способом ношения, однако значительной принципиальной разницы нет. Это еще раз свидетельствует, что человекоподобные существа сопоставлены с человеком, в том числе и как носящие одежду.