Наконец-то ее судьба решалась. Дуцу отложил в одну сторону три бумажки по тысяче лей, в другую шестьдесят восемь по сотне, а пачку по двадцать лей оставил в бумажнике. Уж эти-то ассигнации были настоящие, привычные ему деньги, поэтому-то он и намеревался оставить их себе. К остальным, более крупным банкнотам, Дуцу не питал большого доверия. Затем, взяв одну бумажку в тысячу лей, он протянул ее мадемуазель Лине.

Тысяча лей — сумма крупная, но… всего одна… из такой кучи денег?.. Лина с упреком посмотрела ему в глаза, словно говоря: «И это все?»

Тогда он отдал ей и остальные две тысячи. Этого мадемуазель Лина никак не ожидала. Три тысячи лей за один день — это, пожалуй, даже чересчур. Что говорить, на всю жизнь, конечно, не хватит, но впереди есть еще завтра, не говоря уже о запасе там, у колодца Брынкованки!

— Спасибо!.. — пробормотала она растроганно. — Ты и представить себе не можешь, как велико добро, которое ты для меня делаешь, от скольких бед меня избавляешь!

Лина готова была целовать его грубую руку, но, так как сделать этого все-таки не могла, только схватила ее и крепко сжала. Она прильнула к нему всем телом, как ребенок, обнимая его левой рукой.

Дуцу не прочь был поскорее освободиться от этих объятий. Неприятно, когда тебя вдруг так прижмут, а ты сидишь пень пнем.

«Уж я-то хорошо понимаю, чего тебе от меня надо, — подумал он. — Хочешь обобрать меня до нитки». И, чтобы избавиться от нее добром, сгреб еще около пятнадцати бумажек по сто лей и тоже отдал ей. Пустяковое дело! В конце концов, у него и без того оставалось достаточно.

Мадемуазель Лина разгадала его мысли и растрогалась окончательно.

— Это уж слишком! — воскликнула она, отодвигаясь. И уж совсем было собралась отказаться от них, но все ее существо запротестовало. — Ты мог бы мне их и не давать, — сказала Лина после того, как забрала деньги. — Или дать, когда мы продадим остальное.

— Остальное?

Дуцу призадумался. Неужели придется остаться здесь еще и завтра? Договариваться с ней и Шварцем? Сидеть вместе с этой женщиной под замком и заниматься дележкой?

— Нет, это невозможно!

«На что только не пойдет эта женщина, чтобы одурачить меня и вытянуть побольше!» — подумал он.

Совсем по-другому представлял он себя в ту пору, когда мечтал, что у него появится много денег. А теперь, когда они у него были, он презирал и их, и людей, и самого себя. И презрение это отразилось на его лице, не приученном скрывать правду.

Лина купила, ему кожаный кошель, чтобы он мог держать в нем монеты и драгоценности.

— Знаешь что? — сказал Дуцу, кидая на стол кошель. — Мне бы хотелось сегодня вечером уехать. Верни мне все, что я тебе дал, а я подарю тебе взамен кошель, пусть он будет твой.

Мадемуазель Лина смотрела на него во все глаза и начинала терять душевное равновесие. Отдать назад банкноты, которые она только что получила!..

Нет, это было превыше ее сил! Она прекрасно учитывала стоимость находившихся в кошеле монет и драгоценностей, если поехать с ними в Вену и там продать. Но стоило взглянуть на бумажные ассигнации, и монеты начинали казаться простыми кусочками жести, а драгоценные камни речной галькой. Чувства ее раздвоились.

— Оставь мне хоть что-нибудь на расходы, — сказала она.

— Ладно! — ответил Дуцу и дал ей тысячу четыреста лей. Потом спрятал остальные банкноты в бумажник и поднялся с видом человека, собиравшегося немедленно уйти.

Вот теперь мадемуазель Лина действительно могла бы целовать ему руки. Но она уже не замечала ни банкнот, ни кошеля, а видела лишь отразившееся на его лице презрение. Оскорбленная в своей женской слабости, Лина охотно разорвала бы сейчас все эти бумажки на клочки и швырнула ему в физиономию кошель. Должно быть, у него действительно очень много денег, если он может бросаться целыми тысячами. Совершенно ясно, что никуда он не уедет. Уходит, чтобы от нее избавиться и не делить с ней богатств, оставленных у колодца Брынкованки.

Надо во что бы то ни стало задержать его! Или они пойдут за кладом вместе, или она отправится туда одна и укатит с этим кладом в Вену.

Мгновенно приняв решение, Лина встала, с улыбкой подошла к Дуцу и снова обняла его.

— Вот сегодня вечером ты как раз и не должен уезжать, — сказала она. — Уже поздно, лучше останься. Мне хочется чем-нибудь тебя отблагодарить. Грешно уезжать, не проведя со мной ни часочка, — продолжала она голосом соблазнительницы. — Пусть люди видят нас вместе, теперь меня это не волнует. Да и тебе не все ли равно, ведь никто тебя здесь не знает. Сначала пройдемся по проспекту, а потом пойдем ужинать.

Дуцу колебался.

В конце концов, он такой же человек, как и прочие. Ему стало невыразимо жаль себя при мысли, как много пришлось ему выстрадать, до чего он устал, сколько пережил волнений с тех пор, как нашел этот клад. Верх глупости, имея при себе столько денег, уезжать из Бухареста голодным. Слов нет, повеселиться перед отъездом ему очень хотелось, но только не с ней. Он ее боялся даже сейчас, когда голова у него была ясная.

— Не говори «нет», — продолжала Лина настойчиво, — иначе огорчишь меня на всю жизнь. Я напишу Шварцу, чтобы он меня не искал и что человек, который продавал монеты, уехал. А ты, перед тем как отправиться со мной прогуляться, заплати за комнату и заяви, что уезжаешь совсем. Попозже мы можем прихватить с собой и Шварца. Скажем ему, что ты мой старый приятель, арендатор из Тутовы, господин Кристеску.

Дуцу с восторгом вытаращил на нее глаза. Придумано замечательно. Чего ему бояться, если с ними будет Шварц? Самое простое — бросить Лину на него, а самому уехать на вокзал.

Ему и в голову не могло прийти, что Лина, в свою очередь, задумала подкинуть его Шварцу, а самой отправиться в Котрочень и прямо оттуда тоже на вокзал.

И вот, чтобы повернее завлечь ее, Дуцу обнял ее одной рукой и слегка прижал к себе.

Теперь он мог на это отважиться, бояться ему было нечего.

Исподтишка взглянув на него, мадемуазель Лина сделала легкую попытку освободиться. Но не для того вовсе, чтобы избавиться от его объятий, а тоже чтобы повернее завлечь его.

Он сжал ее крепче и, ощутив под рукой мягкое тело, потерял над собой всякую власть.

— И тебе не стыдно? — воскликнула Лина, позволяя ему, впрочем, делать с ней все, что он хочет.

— Вот еще! — отвечал он, смеясь.

Некоторое время она делала вид, что вырывается, будто и впрямь была невинной барышней, а потом сказала:

— Смотри, возьму да и вскружу тебе голову! И не уедешь ты от меня ни завтра, ни послезавтра. Хочешь?

— Нет, не хочу! — ответил он решительно и откровенно.

— Тогда оставь меня в покое, — обиженно сказала она, освобождаясь из его рук.

— Ну уж нет! — возразил Дуцу, снова хватая ее и силой сажая на прежнее место на диван. — Не я к тебе приставал, а ты ко мне. Да и не такой я чурбан, дай только опомниться. Ну что я тебе сделаю? В дверь, того и гляди, могут постучаться… Просто балуюсь, как, бывало, в парнях.

Мадемуазель Лина овладела собой. Если стремишься обольстить человека, надо привязать его покороче.

— Когда вернемся с прогулки, — прошептала она, — если тебе не хочется здесь, мы можем пойти куда-нибудь, где нам никто не помешает. Уж там-то позабавимся всласть! Я хочу того же, чего и ты! Вот увидишь! — прибавила она таинственным, манящим голосом и встала.

Дуцу остался сидеть неподвижно, немного откинув назад голову, с полузакрытыми глазами, как человек, предоставивший себя воле случая.

И снова он засомневался, наяву ли все это происходит? Наконец он встал и прошел через шкаф к себе, намереваясь покончить со всеми своими делами прежде, чем она успеет одеться.

VIII

— Ты просто жалкий карманник, — сказал господин Панайот.

— Я честный торговец и кое-что соображаю, — возразил Шварц. — Меня не касается, откуда у него эти монеты. Я даже не хочу этого знать. За один только день я заработал у них четыреста лей, а остальное не мое дело. Если б я что-нибудь знал, то, быть может, пугался бы собственной тени. Я мог бы получить и больше, но тут замешана мадемуазель Лина. Нужно ее устранить, а тебе это сделать нетрудно. Он остерегается и прячется за ее спиной. Поезжай с ней завтра погулять в Синайю. А как быть с ним, забота моя.