— Если хочешь, — проговорила она, — я могу остаться здесь. Но мы ведь договорились скрывать наше знакомство.

— Нет, — возразил Дуцу. — Тебе совсем не к чему оставаться. Иди ложись и хорошенько выспись, чтобы встать утром вовремя. Жаль, если завтрашний день пропадет даром. Только, — прибавил он немного погодя, — позволь мне запереть тебя в твоей комнате, а ключ взять с собой.

Мадемуазель Лина была в восхищении.

Нет! Этого человека она не потеряет.

— Прекрасно! — согласилась она.

Оба вышли в коридор и, крадучись, направились к ее комнате. Через несколько минут Дуцу вернулся назад один. Он держал в руках ключ и усердно твердил по дороге его номер, стараясь запомнить.

VII

Будучи маклером, Шварц отнюдь не принадлежал к разряду малоимущих. Он предпочитал, чтобы его принимали за купца. Правда, в его распоряжении не было никакой лавки, но ведь можно слыть торговцем и не владея таковой.

У него имелось много знакомств, — и среди купечества, и среди господ, и среди дам. Он все знал и обо всем умел молчать! Ведь молчание тот же товар, да еще и хорошо оплачиваемый.

Провожая ночью мадемуазель Лину в Бэняса, Шварц пришел к выводу, что у нее свидание с каким-нибудь господином, о котором должна знать только она одна. Такие вещи часто случаются, особенно в Бухаресте, и кому же известны подобные дела лучше, чем ему. По этой именно причине и возникло в нем желание рассмотреть этого господина поближе. Он его и рассмотрел, насколько позволяла темнота. Человек показался ему незнакомым и ничем не примечательным. И потому, идя утром к мадемуазель Лине, чтобы получить плату за труд и молчание, он не чувствовал никакого воодушевления. К его изумлению, актрисы не оказалось дома, хотя было немногим больше девяти.

Шварц отправился расспросить швейцара.

— Она выходила и вернулась, — ответил швейцар. — Она больше не живет в двадцать втором номере, переехала в одиннадцатый.

«В одиннадцатый?» — повторил про себя Шварц.

Одиннадцатый номер считался одним из лучших. Он был роскошно меблирован, окна его выходили на площадь. Шварц прекрасно понял, что это значит.

В раздумье поднялся он по лестнице и почти робко постучал в дверь.

— Кто там? — раздался голос мадемуазель Лины.

— Это я, Шварц, — ответил он.

— Подожди немного, я оденусь, — крикнула она и скрипнула дверцей платяного шкафа.

Что может быть естественней, если одевающаяся женщина возится у шкафа? Но мадемуазель Лина никогда не имела обыкновения ни выходить из дома раньше девяти утра, ни одеваться по нескольку раз в день, ни сидеть взаперти. Бывало, она принимала его даже полуголой. За этим, несомненно, что-то крылось. Шварц уже готов был вообразить, что она кого-то прячет в своем шкафу.

Слегка смущенный, стоял он перед Линой, а она пригласила его войти.

Дверца шкафа оставалась полуоткрытой, и Шварц мог убедиться, что за платьями никто не прячется.

Откуда ему было знать, что две доски в глубине шкафа сняты с гвоздей?

То, что ему показалось задней стенкой шкафа, в действительности была дверь, ведущая в смежную комнату.

— Хорошо сделал, Шварц, что пришел, — сказала Лина. — У меня есть для тебя работа. Только пусть это останется между нами.

— Мадемуазель Лина! — прервал он. — Мы с вами как будто не первый день знакомы!..

Тогда она протянула ему четыре монеты и попросила продать их как можно скорей, и не дешевле, чем по двести лей каждую.

Шварц пристально посмотрел на нее. Монеты были старинные, римские, очень красивые и хорошо сохранившиеся. В таких-то вещах и он прекрасно разбирался. Шварц принялся взвешивать их на руке. Если на вес каждая стоит не больше четырех наполеондоров!

— Две сотни лей — это много, — возразил он.

— Я продала четырнадцать монет, из них пять — по двести тридцать, — заявила мадемуазель Лина.

Четырнадцать и четыре — восемнадцать; два раза по восемнадцать — тридцать шесть. Итого: три тысячи шестьсот лей. Неплохие деньги! Не может быть, чтобы все они принадлежали Лине.

— По-видимому, это редкие монеты, — заметил Шварц. — И много их у вас?

Ответить на этот вопрос уверенно мадемуазель Лина не смогла.

— Нет, — пробормотала она, в то время как глаза ее говорили «да».

Покинув ее, Шварц уже представлял себе всю ситуацию совсем в другом свете.

Вне всяких сомнений, монеты принадлежат господину с шоссе. Украл он их или нашел клад — это Шварца не касается. Довольно и того, что за этим скрывается какая-то тайна, которой он должен воспользоваться. А вот мадемуазель Лина зря в это дело суется, ведь она-то может заработать и иным способом.

Много бы дал Шварц, чтобы разыскать того господина и сказать ему: «Чего ради понадеялся ты на эту женщину? Она глупа, ее могут обмануть; она легкомысленна и может тебя выдать; наконец, она может вскружить тебе голову женскими хитростями. Вот я так уж действительно сумею обделать дельце!»

Но кто этот господин? Где его можно найти? Как с ним заговорить?

В конце концов договариваться все-таки придется с нею. Но прежде всего необходимо все обдумать.

В течение нескольких часов, до двух пополудни, Шварц четыре раза уходил и возвращался и передал мадемуазель Лине в общей сложности более трех тысяч лей. По ее глазам он видел, что монет остается еще порядочное количество.

— Мадемуазель Лина, — сказал он, — мы поступаем неосмотрительно. Завтра же весь город будет знать, что у нас много древних монет. Помяните мое слово, их в таком случае станут покупать исключительно на вес, а то еще и примутся выслеживать. Самое умное — подыскать человека, который купил бы все сразу и отправился для перепродажи куда-нибудь подальше. Мы получили бы немного меньше, но зато наверняка.

Мадемуазель Лина, у которой из головы не выходил колодец Брынкованки, согласилась с ним. Она тоже успела продать пятьдесят шесть монет. Вместе с двадцатью тремя, проданными Шварцем, они составили всего-навсего семьдесят девять монет, а в наличии их имелось еще более трехсот.

Но что делать со всеми прочими? Как быть с драгоценностями? Особенно с теми, что остались возле колодца Брынкованки?

— Ты дело говоришь, хорошо бы, чтоб так и было, — пробормотала мадемуазель Лина.

— Много их еще? — спросил Шварц. — На сколько примерно лей?

Лина почувствовала, что ее приперли к стенке. Нужно бы ответить, что монет больше нет, но этого она сделать не могла.

— Не знаю, — наконец ответила она. — Сдается, что-нибудь на сумму около двадцати тысяч.

Шварц пристально посмотрел на нее.

— А не мог бы я сам поговорить с ним? — спросил он вполголоса.

Мадемуазель Лина с хитрой усмешкой кивнула головой.

— Найди покупателя, — помедлив, сказала она. — Сходим втроем, договоримся и заработаем кучу денег.

Тем не менее после ухода Шварца она все же вышла из дома, чтобы продать монеты самой.

Дуцу тоже придерживался мнения, что было бы куда лучше поступить по совету Шварца. Ему, бедняге, надоели и непрерывная беготня, и беспрерывное душевное напряжение.

Да и к чему продолжать всю эту суету? История с кладом имела для него прелесть лишь вначале; как только полученная им сумма перемахнула за две тысячи лей, он потерял счет деньгам, да и не умел считать дальше. Пять тысяч лей были в его представлении тем же, что и две, только с какой-то надбавкой, а десять тысяч — все равно что пять. Но чем больше набиралось денег, тем сильней охватывал его страх: вдруг кто-нибудь его поймает и спросит, откуда у него такое богатство.

Теперь для Дуцу было важней всего как можно скорей выбраться из Бухареста и вернуться к Станке. Казалось, просто не хватит терпения сидеть и ждать, пока придет Шварц.

Уже в сумерках, около восьми часов вечера, он и Лина, оба поуспокоившиеся, заперлись в номере, чтобы подсчитать все, что получили, и выделить из них часть для мадемуазель Лины.

Еще не вполне стемнело, но мадемуазель Лина, которая так мало спала в прошлую ночь и пробегала целый день сегодня, больше всего мечтала отдохнуть. Она сняла корсаж, надела капот и села рядом с Дуцу на диван. Дуцу вынул из большого, купленного Линой бумажника банкноты и начал их пересчитывать. Денег было так много, что у нее разбегались глаза.