Марта облегченно вздохнула. Возьмут или не возьмут Трикэ в солдаты, сколько еще до этого времени пройдет. Совсем другого опасалась Марта, и мысль о том, что Трикэ могут взять на войну, была слишком новой, чтобы глубоко ее взволновать. До той поры сколько еще времени утечет.

— И мы тоже не можем, — заявила она. — Твоя мать сердита на Трикэ, и она к нам больше не ходит, и мы к ней, конечно, не пойдем.

Для Персиды это было как гром среди ясного неба.

— Как? Почему? — воскликнула она.

Но что ей могла ответить Марта.

Она пожала плечами и снова поглядела в глаза Персиде, в которых и на этот раз не заметила никакой злости.

— Глупости какие-то, иначе и не назовешь. Твоя мать рассердилась на Трикэ, потому что он тянется ко мне и слушается меня. Мне даже неловко тебе это рассказывать…

Господи, почему бы не поговорить откровенно? Почему бы не излить душу?

— Могла бы ты поверить, — с огорчением продолжала Марта, — что я, взрослая женщина, у которой большие дети и которая много чего в жизни повидала, могла бы свести с ума мальчика, к которому отношусь как к родному сыну?

— Святый боже! — воскликнула Персида, крестясь. — Только, пожалуйста, не подумай о ней чего-нибудь дурного, ведь и ей довелось многое в жизни испытать… Поговори со своим мужем, ведь она его слушается, а мы должны сделать все, чтобы спасти Трикэ.

У Марты не повернулся язык сказать «нет», хотя она твердо знала, что никакого разговора между Бочьоакэ и Марой не будет и главным образом потому, что ни они к Маре не ходят, ни Мара их не посещает. Возможно, что у Марты и не было никаких злых умыслов за душой, просто она знала, что Мара за словом в карман не полезет и может забить голову Бочьоакэ разными предположениями и пробудить в нем подозрительность. А вот этого она Персиде сказать не могла.

Хитрая, как все женщины, когда речь идет о том, что находится под самым носом, Марта радовалась, что Персиде не удалось поговорить с Бочьоакэ.

— Доверься мне и будь спокойна, — говорила она Персиде. — Ничего не предпринимай, ни с кем не говори, пока я сама не извещу тебя. Я все это дело улажу, а если и вам что-то придется сделать, то я скажу.

Вполне убежденная, что Трикэ не возьмут в солдаты, Марта говорила все это с такой искренностью, что Персида успокоилась и, забыв о прошлом, обняла и поцеловала ее на прощание, словно самую лучшую и единственную подругу.

И в самом деле ей можно было быть спокойной.

Хотя Марта вовсе не предполагала затевать разговор с Бочьоакэ, однако мысль о приближающемся рекрутском наборе все больше и больше беспокоила ее и укрепляла в решении сделать все возможное, чтобы спасти Трикэ от солдатчины. Она еще не знала, что предпринять, но раздумывала над этим. Вернувшись к своим пяльцам, словно ничего особенного не произошло, она время от времени поднимала глаза на Трикэ, который ощущал, что речь шла о нем, а потому чувствовал себя неспокойно.

Им необходимо было поговорить.

Марта и Трикэ по многу раз на дню, а часто и целыми часами оставались наедине, как это бывает с людьми, которые живут под одной крышей и делают какое-нибудь дело вместе. Это само собой разумелось, и никто на это не обращал внимания. Но теперь, когда Марта задумала что-то сделать, не ставя в известность мужа, она вдруг оробела и не знала, как бы устроить так, чтобы остаться с Трикэ наедине.

Трикэ чувствовал и это тоже, и очень волновался, потому что вечер проходил, а Марта молчала.

— Подожди меня, — шепнула она ему наконец, когда подмастерья встали из-за стола, — мне нужно с тобой поговорить, только пусть сначала уснет хозяин.

Такого еще не случалось, и Трикэ начала бить лихорадка. Он, ночью, после того, как заснет хозяин, вместе с ней?!

— Где же ждать? — спросил он.

— Найди работу во дворе, а я пойду в кладовую. Увидишь, когда я буду проходить, и иди потом за мной.

Да, но это можно было сделать и до того, как заснет хозяин. Нет ничего проще, чем найти себе какое-нибудь дело в кладовой.

Несмотря на это, Марта дождалась, когда муж заснет, и только тогда потихоньку, без свечки вышла, словно воровка, и сердце у нее билось тревожно, хотя причин для этого не было никаких.

У Трикэ тоже сильно билось сердце, но на это у него была причина.

Ведь у каждого человека свои мысли и свои слабости. Откуда Трикэ знать, почему вдруг хозяйка решила встретиться с ним тайком, и голова у него пошла кругом. Помимо своей воли, сам не зная как, Трикэ, как только они вошли в кладовую, заставленную ларями, корчагами и мешками, обнял ее за талию.

Никогда бы он этого себе не позволил, и только Марта была виновата, что он сделал это сейчас.

К тому же не такой великий грех это был! Марта была женщина на возрасте, у нее были большие дети, пережила она много, и было бы смешно, если бы к поступку Трикэ она отнеслась как девица на выданье, когда на самом деле это была лишь детская глупость. Теперь, когда никто их не видел, Трикэ мог бы позволить себе и большее, не навлекая на себя гнев Марты.

Примерно так Трикэ и думал. Ведать не ведая, зачем она явилась сюда среди ночи, он, естественно, думал о своем и сгорал от нетерпения. Поэтому, заметив, что Марта и не думает вырываться, он обнял еще крепче талию маленькой кругленькой женщины.

— Трикэ, — заговорила Марта, — ты знаешь, что вскоре будет рекрутский набор и ты не избежишь солдатчины, если не откупишься?

— Тем лучше. Тех, кто теперь идет на войну, как говорят, уже не будут держать двенадцать лет, а отпустят сразу, как только она кончится.

— Пусть так, — прервала его Марта, — но твоя мать могла бы выкупить тебя.

— Избави бог! — возмутился Трикэ. — Никто не вытрясет из нее столько денег, а если случится чудо и она раскошелится, то я не приму их.

Марта чуть-чуть отстранилась.

— Ты сердишься, что я обнимаю тебя? — спросил Трикэ и осторожно отвел руку назад.

— Чего мне сердиться? — спокойно ответила она. — Я знаю, что дурных мыслей у тебя нет и что от тебя никто ничего не услышит. Правда, ты ведешь себя не совсем прилично. Ты еще совсем ребенок, а я уже почти пожилая женщина: тебе самому будет стыдно, когда будешь об этом вспоминать.

— Почему мне будет стыдно?! — запротестовал Трикэ. — Лишь бы ты не сердилась, а мне это очень даже нравится.

— Глупости! Почему же я должна сердиться, когда мне хочется смеяться. Твое счастье, что нас никто не видит, а то бы мы стали всеобщим посмешищем.

— Вот уж нет! — проговорил Трикэ, снова обнимая Марту. — А если бы и стали, то какое нам дело, если ты не сердишься.

Трикэ обнял ее обеими руками и посадил на ближайший мешок. Голова у Марты слегка откинулась назад, и Трикэ долгим поцелуем впился в ее шею возле самого уха.

— Ты с ума сошел?! — прошептала Марта, не пытаясь, однако, освободиться из его объятий.

— Ты сердишься? — спросил он.

Марта всю свою жизнь, улыбаясь, играла с огнем и никогда не боялась. Сейчас она боялась меньше, чем когда бы то ни было, и Трикэ ей нравился именно потому, что она питала к нему полное доверие.

— Не сержусь! — ответила она вполголоса.

Трикэ поудобнее обхватил ее рукой и снова поцеловал.

— Нравится? — спросил он после еще более долгого поцелуя.

— Да, нравится, — прошептала опьяненная Марта. — Только, пожалуйста, потихоньку, медленно-медленно, и кончай, когда я скажу — хватит.

Закрыв глаза, Марта отдалась на волю Трикэ и настолько потеряла всякий стыд, что положила руку ему на голову и стала потихоньку наклонять ее, все ближе и ближе к обнаженной груди.

Что же в конце концов это было? Детская игра, от которой даже девица на выданье, умеющая собой владеть, не почувствовала бы угрызений совести, Марте это доставляло удовольствие, Трикэ был ненасытен, никто их не видел, и никому не на что было жаловаться.

— Что тебе еще сделать? — спросил Трикэ, кажется насытившись поцелуями.

— Ничего, — ответила Марта, вздыхая. — На сегодня хватит.

Потом, чувствуя что-то вроде сожаления, она обняла Трикэ и стала с ним целоваться, жадно впиваясь в его губы, как только взрослая женщина может целоваться с молодым парнем.