* * * Так свежа земля родная, так душиста зелень луга, Так вино мое прозрачно, так светла моя подруга: Первая подобна раю, с бурной страстью схож второй, Третье – с Балхом розоструйным и четвертая – с весной. Мир – от влаги поднебесной, луговина – от рейхана, Ветвь – от прелести зеленой, лес – от чашечек тюльпана: Первый – шелк, вторая – амбра, третья – юная жена, И четвертый – взгляд подруги, чье лицо – сама весна. Алый выводок фазаний, треугольник журавлиный, Стадо нежных робких ланей, грозный рык из пасти львиной: Первый спит, вторые правят свой заоблачный полет, Третье знает, убегая: смерть четвертый им несет. Соловью приснилась радость, горлинке приснилось горе, Слышно иволги рыданье, стон скворца в пернатом хоре; Роза – первому подруга, ива скорбная – второй, Третьей – пихта, а четвертой – ветвь чинары молодой. Когда в переливы атласа оденется луг молодой И пышно покроются горы сквозной семицветной фатой,- Земля, словно царственный мускус, бесценный струит аромат, И пестрой семьей попугаев блестящие ивы стоят. Вчерашний предутренний воздух поведал о близкой весне. Хвала тебе, северный ветер, за радость, врученную мне! Развеянной мускусной пылью ты снова затеял играть, А сад – цветоносных красавиц повсюду расставил опять. Чубучника белые бусы вновь блещут из важных долин, И вновь на иудином древе горит бадахшанский рубин. И розы, как рдяные чаши, приподняты в светлую рань, И тянет к земле сикомора свою пятилапую длань. На ветках стоцветные перстни, в стоцветных покровах сады. Жемчужины – в ливнях небесных, жемчужины – в струях воды. И нежными красками неба стоцветно пылающий мир Подобен почетным одеждам, что дал нам великий эмир. И стан пробужденный эмира готов к выжиганью тавра. Любви, песнопений и хмеля настала благая пора. Как звезды средь чистого неба, сверкая в щелку луговом, Войска развернулись на воле и встали шатер за шатром. Ты скажешь: в любой из палаток влюбленная дремлет чета И каждая в поле травинка любовной игрой занята.; Звучат среди зелени струны, все поле напевов полно, И звонко сдвигаются чаши, и кравчие цедят вино. Смущенных красавиц упреки, объятья, любовные сны, Певцами разбуженный воздух несет дуновенье весны. Зеленая степь необъятна, как некий второй небосвод, Ее травяная равнина – пространство безбрежное вод. В том море виднеется судно, но дышит оно и бежит! А в небе звезда полыхает и но небу мчаться спешит, Гори ль повстречается, судно возносится на гору ту, А встретится солнце – набросит звезда свою тень на лету. Ужели не чудо природы, что солнце закрыто звездой? Ужели не чудо и судно, что степью плывет, как водой? Костры, словно желтые солнца, горят у широких ворот, Ведущих к шатру золотому, где шах многославный живет. Мирьядом светящихся копий щетинится пламя костров: Червонным текучим расплавом то пламя назвать я готов. Орудья тавра багрянеют, в огне раскалившись давно: Так в пламенно-зрелом гранате багряно пылает зерно. Вот – дикие кони стенные: не мыслят они о тавре. Вот – юношей зорких отряды: дивлюсь их отважной игре. Но им ли соперничать с шахом? Хвалю его доблестный жар: Он скачет с петлей наготове, как юноша Исфандиар. Петля изгибается, вьется, подобно прекрасным кудрям. Но помни: крепка ль ее хватка – ты скоро изведаешь сам. Всечасно иные изгибы в искусной петле узнаю: Как будто жезлом Моисея ее превратили в змею. Она, исхищренная, краше девических юных кудрей И крепче испытанной дружбы старинных и верных друзей. Коня за конем приводили, готовясь им выжечь тавро, И наземь валили ретивых, арканом опутав хитро. На каждом коне ожерелье, как горлицы дикой убор,- Аркан венценосца, который над миром державу простер. Кто б ни был веревкой охвачен, петлей перекручен вдвойне, Носить ему знак падишаха на лбу, на плече, на спине! * * * Я сказал: «Только три поцелуя, солнце прелести, мне подари». Отвечала: «От царственных гурий поцелуев не жди на земле». Я сказал: «Иль расстаться мне с миром, чтоб вкусить поцелуи твои?» Отвечала: «Бесплатного рая не добудешь, рожденный во зле». Я сказал: «Что же, гурия рая, все скрываешь свой лик от меня?» Отвечала: «В обычае гурий укрываться, как искра в золе». Я сказал: «Но тебя невозможно увидать, молодая луна!» Отвечала: «Луна своенравна, но ее ли предашь ты хуле?» Я сказал: «Укажи мне, кого же расспросить о приметах твоих?» Отвечала: «Узнается солнце, не имея примет на челе!» Я сказал: «Видишь, как меня сгорбил стан твой стройный, подруга моя?» Отвечала: «Отныне подобен будешь луку, мой друг,- не стреле». Я сказал: «Неужели нельзя мне каждый день любоваться тобой?» Отвечала: «Снижаются ль звезды, если небо исчезло во мгле?» Я сказал: «Нет звезды, о подруга,- только слезы остались в очах». Отвечала: «Слеза не нужна мне, как цветочная влага пчеле». Я сказал: «Ты лицом посвежеешь от ручьев, что из глаз я пролью». Отвечала: «То сад расцветает от воды, что таится в скале». Я сказал: «Дай, лицо я приближу к молодому лицу твоему». Отвечала: «Приблизь, ведь тоскует и шафран о весеннем тепле». * * * Я видел блеск Самарканда, луга, потоки, сады, Я видел дивные блага, что он рассыпал кругом. Но сердце ковер скатало, покинув площадь надежд,- Как быть, коль нет ни дирхема в моем кармане пустом! Хоть райских садов и восемь, в раю лишь один Ковсар - От мудрых в городе каждом услышишь рассказ о том. Садов здесь тысяча тысяч, Ковсары здесь без числа,- Что пользы? Жаждой томимый, вернусь я назад в свой дом. Смотреть на блага земные, когда в руке ни гроша.- Отрубленной головою на блюде лечь золотом!