* * *
Как старость одинока и надменна! Покамест не исполнен приговор, Она ведет тяжбe со всей вселенной – И медленно проигрывает спор. Проигрывает сыгранные песни, Проигрывает нищие гроши, И тем кончина грубая телесней, Чем трепетней мерцание души.* * *
И первый снег его коснулся, И боль была совсем легка, – Не закричал он, не проснулся, Как будто спит он на века, Как будто, маленький и бренный, Отрекся он от суеты – И стал вместилищем вселенной, Ее безмерной глухоты…* * *
Никто не властен над чужою смертью, И даже Бог, творящий в мире зло, Отказывая смертным в милосердье, Палаческое любит ремесло. А я не убивал ни птиц, ни зверя, Не преступал заветы естества… Предсмертных вздохов смутное доверье Меня сопровождало, как Христа. Когда бы мог, я б воскресил из гроба Всех, кто погиб, кто выбился из сил… Когда бы мог, я воскресил бы Бога, Чтоб Бог меня простил и воскресил.* * *
Эти слова шевелились во мне, как листва Вдруг шевелится от ветра большого дыханья, И обрастали витийственным шумом слова, И становились пичугами или стихами. Эти слова обретали в себе высоту, И превращалась в певучую быль небылица: Каждое слово даровано было кусту, Словно на куст опустилась волшебная птица…* * *
Я прочту на лице своем мертвом Одичалых словес письмена, Как на мраморе полустертом, Что разрушили времена. На лице моем, желтом от горя, Все скрижали земных перемен – Здесь разрушена древняя Троя, Здесь разграблен и пал Карфаген…* * *
Последний волк на территории цивилизованного государства, На территории общества, Где есть сортиры, бардаки, общественные Учреждения. Последний волк принюхивается к запаху Поредевшего леса, Прячет в лапы усталую голову, Он спит или мертв.* * *
Если Бог уничтожит людей, что же делать котенку?.. «Ну пожалуйста, – тронет котенок всевышний рукав, – Ну пожалуйста, дай хоть пожить на земле негритенку, – Он, как я, черномаз и, как я, беззаботно лукав… На сожженной земле с черномазым играть буду в прятки, Только грустно нам будет среди опустевших миров, И пускай ребятишек со мною играют десятки, Даже сотни играют – и стадо пасется коров. А корова – она на лугу лишь разгуливать может, Чтобы вымя ее наполнялось всегда молоком… Ну пожалуйста, бешеный и опрометчивый Боже, – Возроди этот мир для меня – возроди целиком. Даже если собаки откуда-то выбегут с лаем, Будет весело мне убегать от клыкастых собак, Ибо все мы друг с другом в веселые игры играем, – Даже те, кто, как дети, попрятались в темных гробах…»Послесловие
Скиталец духа
Блаженный (в первых публикациях – Блаженных) – что это: имя, псевдоним, эпитет к личности, прозвище? Поначалу, видимо, кличка, которую «недобрые люди» дали Вениамину Айзенштадту, этому, как сказала бы М.Цветаева, слепцу и пасынку, певцу и первенцу. А затем… «Пророк, поэт – это ведь нераздельно, и со времен Пушкина нераздельность эта тоже неоспорима, – рассказывает сам Блаженный. – Конечно, не каждый поэт – пророк, но я ведь и не настоящий пророк, и не в полном смысле слова поэт. Я – Блаженный, а это какая-то живая ступень, живая перекладина, проходящая сквозь век духовного мрака. Блаженный – это не псевдоним, а имя некоей сущности, некоей частицы вечности жизни…» (Здесь и далее автобиографические заметки и самохарактеристики Айзенштадта – из личного архива поэта – цитируются по статье Виталия Аверьянова «Житие Вениамина Блаженного» {«Вопросы литературы», 1994, вып.VI}, представляющей собою на сегодня единственное серьезное – не столько стиховедческое, сколько философски-онтологическое – исследование этого грандиозного твочреского феномена.)
Вениамин (этимология этого имени, как подчеркивает сам поэт: «в муках рожденный») Айзенштадт родился в 1921 году в белорусском местечке в нищей еврейской семье. Бедствовал. Бродяжничал. 23 года трудился в инвалидной артели, ибо официально был признан «убогим» с соответствующим заключением ВТЭКа. Был помещен в сумасшедший дом, где полностью подорвал здоровье, но не утратил огромной духовной мощи. «Поражаюсь убожеству собственной жизни, – пишет он о себе, – поражая и других ее убожеством, но храню в душе завет Гумилева: „Но в мире есть другие области…“ И строчка эта – ручеек крови словно бы путеводная заповедь скитальцам всех времен и стран. Ведь и я – скиталец Духа, если даже всю жизнь обитал на его задворках».
Сейчас поэт живет в Минске.
В советские времена о публикации глубоко трагических и мистико-религиозных стихов В.Блаженного не могло быть и речи. Однако выдающиеся поэты-современники: Пастернак (который Айзенштадта собственно и открыл), Тарковский, позднее – Липкин, Лиснянская, Межиров – знали эти стихи в рукописях и высочайшим образом оценивали их в переписке с поэтом-изгоем. «Все же я держался от них на расстоянии, – вспоминает В.Блаженный в „Силуэте автобиографии“, – я знал, что поэтом меня можно назвать лишь условно – поэты не рождаются с кляпом во рту».
В советской империи, возразим мы поэту, рождались и даже, в редчайших случаях, выживали.
В 80-е годы В.Блаженного начали потихоньку публиковать. Появились и критические (в основном восторженно-недоуменные) отклики на эту поэзию, и впрямь не вписывающуюся в рамки традиций и плеяд. Его и помещали рядом с наследием Даниила Андреева, и сопоставляли с религиозными лирическими опытами З.Миркиной, и предлагали натянутую аналогию с духовно-публицистическими поисками Б.Чичибабина. Пожалуй, достаточно убедительной и плодотворной является разве что параллель, проводимая между поэтической метафизикой В.Блаженного – и Арсения Тарковского. Поистине лишь они в современной поэзии – «братья по величине и силе своих сомнений» (В.Аверьянов).