* * *

А те слова, что мне шептала кошка, – Они дороже были, чем молва, И я сложил в заветное лукошко Пушистые и теплые слова. Но это были вовсе не котята И не утята; в каждом из словес Топорщился чертенок виновато, Зеленоглазый и когтистый бес. …Они за мною шествовали робко – Попутчики дороги без конца – Собаки, бяки, божии коровки, А сзади череп догонял отца. На ножке тоненькой, как одуванчик, Он догонял умершую судьбу, И я подумал, что отец мой мальчик, Свернувшийся калачиком в гробу. Он спит на ворохе сухого сена, И Бог, войдя в мальчишеский азарт, Вращает карусель цветной вселенной В его остановившихся глазах.

* * *

Я первой радуюсь морщине, Как зверь берлоге. Я войду В пещерный гроб – в зверином чине Заспать звериную беду. 1943

* * *

Как обманчиво слово «покойник», Оно вызывает больше тревоги, чем сто орущих мужиков, Мужики поорут-поорут, успокоятся, А этот так молчит, Что у вселенной звенит в ушах. …И лопаются ушные перепонки.

* * *

Я удивляюсь – что ни день! – Я что ни день безмерно удивляюсь – Я удивительно живуч. Как говорят, силен бродяга, – …сильнее голода, Сильнее мыслей о кончине, Сильнее умирающего дня. – Но не сильнее ж я голодной птицы, Голодная сильнее всех на свете птица (Клюющая навозное зерно), – И не сильнее этой птицы лев. Везучесть ворона покрыта мраком перьев, Но, очевидно, сей навозный мефистофель Живучей Мефистофеля из «Фауста» – Больного, оперного,                     с насморком в антракте… 1944

* * *

Беспризорные вещи умерших людей, Те, что пахнут, как пылью, тоской, Попадают к старьевщику или в музей И на свалке гниют городской… Беспризорные вещи, что помнят живых, Их движенья, привычки, тела… Сколько время им ран нанесло ножевых – И прикончило из-за угла… Беспризорный халат, беспризорный жилет, На краю одиноком стола, Беспризорная трубка – и пыль на столе, И – щепоткою – пепел, зола… Беспризорные вещи как вестники бед, Их молчание, их серизна… Что-то грозное есть в их бездомной судьбе, Что-то вещее, ждущее нас.

* * *

После смерти я выбрал лицо Всезнающего пожилого мужчины. В действительности я ничего не знал, Ничего не помнил. Может быть, до смерти я жил в подворотне И меня называли Шариком. Мне нравилось мое веселое имя, И я отвечал на него звонким лаем. Мне нравились сырые запахи подворотни, Кошки и голуби. Порою в сырой угол ворот Мочились мужчины, Тяжело кряхтя, Как перегруженные мыслями философы. Реже – женщины. Женщины меня будоражили. Я угадывал в них скрытую шерсть Любовных драк, Когда шерсть зарывается в шерсть, А женщина выпускает когти И когтит простодушный загривок Какого-нибудь двуногого Шарика. Шарики (двуногие) слегка повизгивали Или показывали клыки. Женщины оказывались в опасности. Итак, я выбрал лицо, вернее маску Всезнающего пожилого мужчины. Я удобно выглядываю из укрытия книжных полок И иногда извергаю стихи – Бесплодное семя старика, Кажущееся перистым облаком. И все-таки мне больше нравилось Быть Шариком и вылавливать блох, – Они ведут себя в укромных местах Менее опасно, чем женщины. (Женщин иногда называют суками – Какой тягучий запах в этом слове!..) Что же касается книжных полок и прочей непонятной дребедени, То однажды во сне изорвал я одну – самую толстую – книгу И единственный сохранившийся лист Принес в зубах кошке. Кошки тоже занятные существа с дымчатыми хвостами. И не все они женщины.

Гоголь

Дм.Мережковскому

Что за страшная ночь: мертвяки да рогатые черти… Зашвырнут на рога да и в ад прямиком понесут… Ох, и прав был монах – приучить себя надобно к смерти… Переполнила скверна земная скудельный сосуд… Третьи сутки во рту ни зерна, ни росинки; однако Был великий соблазн, аж колючий по телу озноб… Предлагал чернослив сатана, искуситель, собака!.. Да еще уверял, что знакомый приходский де поп!.. Я попа-то приходского помню, каков он мужчина, Убелен сединою, неспешен, хотя и нестар… А у этого – вон: загорелась от гнева личина, Изо рта повалил в потолок желтопламенный пар. А потом обернулся в лохматого пса и залаял! Я стоял на коленях, крестился резвей и резвей: – Упаси мя, Господь, от соблазна, раба Николая!.. – Сбереги мою душу, отец мой духовный, Матвей!.. … А когда прохрипели часы окаянные полночь, Накренился вдруг пол и поплыл на манер корабля, Завопила вокруг ненасытная адская сволочь, Стало небо пылать, зашаталась твердыня-земля. Я стоял, как философ Хома: ни живой и ни мертвый… Ну как веки поднимет и взором пронзит меня Вий?.. А потом поглядел в потолок: чьи-то руки простерты, Чьи-то длани сошли, оградили в господней любви… Третьи сутки пощусь… Третьи сутки во рту ни росинки… Почему мне под утро пригрезилась старая мать?.. Помолись обо мне, не жалей материнской слезинки… Сочинял твой сынок, сочинял, да и спятил с ума…