24 сентября

Снящийся цветок

Я родился в цветущем затишьи деревни,   Над ребенком звездилась лазурью сирень, На опушке лесной, светлоюной и древней,   И расцвел и отцвел мой младенческий день. Не отцвел, – лишь, светясь, перешел в перемену,   За цветами – цветы, к лепестку – лепесток, Опьяняющий ландыш влюбляет вервену,   Васильки словно песнь из лазоревых строк. На прудах расцветали, белея, купавы,   В их прохладные чаши запрятался сон, И качали мечту шелестящие травы,   Был расцветом мой полдень сполна обрамлен. Я позднее ушел в отдаленные страны,   Где как сталь под Луной холодеет магей, И цветет булава, ест цветы как тимпаны,   Как змеиные пасти ряды орхидей. Я узнал, что цветы не всегда благочестны,   Что в растеньях убийственный помысл глубок. Но в Змеиных Краях мне не цвел неизвестный,   Мне приснившийся, снящийся, жуткий цветок. Лепестковый кошмар, лепестками обильный,   Окровавленной чашей раскрылся во сне, А кругом был простор неоглядный и пыльный,   И чудовищный рев был подобен волне. На несчетности душ выдыхает он чары,   Захмелевший, тяжелый, разъятый цветок, Чуть дохнет, меднокрасные брызнут пожары,   И пролитая кровь – многодымный поток. Эта сонная быль, чаша полная гуда,   Смотрит тысячью глаз и стоит предо мной, Из садов Сатаны к нам восползшее чудо,   И как мед там внутри – заразительный гной.

Российская Держава

Российская Держава,   Где все твое величье? Корабль твой старый «Слава»     Разбит и утонул. Твои войска бессильны, Умы и души пыльны.   Ты в топях безразличья.     Твой блеск – далекий гул. Российская Держава,   Была ты первой в мире, Страдая величаво     В своих стесненных днях. Но вот разъялись хляби, И лик взяла ты рабий.   Упившись в диком пире,     Проснешься – вновь в цепях. Российская Держава,   Твой краткий сон – свобода. Но кто желает права,     Тот должен помнить долг. А дикость своеволья Лишь малый миг раздолья.   Нет правды у народа,     И голос воли смолк.

6 октября

Ворожба месяца

Месяц бледный ворожил рядами теней,   Тень за тенью, призрак призраком гоним. И какой-то бледный голос давних дней   Говорил: «Убита птица дней, Стратим». Тень за тенью проходила без конца.   Всем родимая покоилась в гробу. Возникали в миге – страх и зыбь лица,   И творил холодный Месяц ворожбу. Безглагольная раскинулась страна.   Над безгласной, – злой и властный Чародей. Но невольница смеялась, как весна,   Что во сне провидит волю близких дней. Безглагольная проснулась вдруг вся даль.   Но невольница в весне не знала слов. Праздник воли быстро вырастил печаль.   От души к душе глубокий рухнул ров. Звон возник, и обнял благовест всю ширь,   Но мгновенно оборвалось пенье птиц. И кривым крылом шарахнул нетопырь.   И пошли гулять разбега огневиц. Обезумленная пьяная раба   С головы шальной отбросила венец. Не согрелась на пожарище изба,   Из разбоя не скуешь златых колец. Тень за тенью. – Что ты сделал? – Я бежал.   И чтоб совесть успокоить, я убил. – Пред лицом врага он смирно-тих и мал,   С беззащитной у него довольно сил. Кровь за кровью. – Что ты сделал? – Я поджег.   И под стоны я плясал, плясал, плясал. – Разум всей страны глубоко занемог.   Будет черным цвет, что был чрезмерно ал. Птица вольности великая, Стратим.   У нее от моря к морю два крыла. Дни сожженные – слепой и едкий дым.   Птица радости убита. Жизнь прошла.

6 октября

Седая ночь

Охватной ощупью ползет седая ночь, Гася, то тут, то там, ликующие пятна Последних пламеней, и тает безвозвратно Древесных яхонтов живая узорочь. Под утро встанет вихрь, и все их сбросит прочь. Не верится, что май дышал здесь ароматно, Что зацветал июнь, что август благодатно Всем самоцветам дал играющую мочь. Узорный дом молчит. Покой его могилен. Воспоминания попрятались в углах. Но крайней алости еще придет размах. Синь-пламень дьявольский в сердцах незрячих силен И красный ждет петух, чтоб вдруг завихрить страх. Глазами круглыми уж с ним стакнулся филин.

8 октября

Упрекающему меня

Может быть, судить я вовсе недостоин, Может быть, что гнев совсем не мой удел, Сладкопевец я, создатель дум, не воин, Штык не поднимал, в окопах не сидел. Может быть, ты прав; Красивее величье, Помнить высоту, и все прощать в других. Быть как Океан, в пустыне безразличья Накоплять волну, роняя в Вечность стих. Нет, я не могу, в зеркало покоя, Не смотрясь в него, роняю – вот – разбил. Миллионы душ в тисках огня и зноя, Петь, как раньше пел, сейчас нельзя, нет сил. Не судить хочу, но только всею болью Раненой души я должен восстонать, Что постыден тот, кто к своему раздолью Допустил врага, не защищая Мать. Каждому из нас таинственная Пряха Выпрядет удел. Но знаю лишь одно: – В Море я тонул, не ощущая страха, Океан решил – не взял меня на дно. Смерти пожелав, измерил высоту я, Ясный, падал вниз, бросая мир людской. Рок так пожелал, что здесь напевы тку я, Но пишу стихи я сломанной рукой. Рок пошлет в огонь, – и ринусь я с размаха, Ибо не пойму, как можно трусом быть. Знаю острие единого лишь страха: – Страшно низким стать, и сердце ослепить. Так пойми же ты, что сердце в них слепое, В тех, кто не хотел за свой вступиться Дом. И они себя слепят еще и вдвое, Отрекаясь быть с им посланным крестом.