1821

Стансы

Судьбой наложенные цепи{191} Упали с рук моих, и вновь Я вижу вас, родные степи{192}, Моя начальная любовь. Степного неба свод желанный, Степного воздуха струи, На вас я в неге бездыханной Остановил глаза мои. Но мне увидеть было слаще Лес на покате двух холмов И скромный дом в садовой чаще — Приют младенческих годов. Промчалось ты, златое время! С тех пор по свету я бродил И наблюдал людское племя И, наблюдая, восскорбил. Ко благу пылкое стремленье От неба было мне дано; Но обрело ли разделенье, Но принесло ли плод оно?.. Я братьев знал{193}, но сны младые Соединили нас на миг: Далече бедствуют иные, И в мире нет уже других. Я твой, родимая дуброва! Но от насильственных судьбин Молить хранительного крова К тебе пришел я не один. Привел под сень твою святую Я соучастницу в мольбах — Мою супругу молодую С младенцем тихим на руках. Пускай, пускай в глуши смиренной, С ней, милой, быт мой утая, Других урочищей вселенной Не буду помнить бытия. Пускай, о свете не тоскуя, Предав забвению людей, Кумиры сердца сберегу я Одни, одни в любви моей.

1827

«Есть милая страна, есть угол на земле…»{194}

Есть милая страна, есть угол на земле, Куда, где б ни были — средь буйственного стана, В садах Армидиных{195}, на быстром корабле, Браздящем весело равнины океана,— Всегда уносимся мы думою своей; Где, чужды низменных страстей, Житейским подвигам предел мы назначаем, Где мир надеемся забыть когда-нибудь             И вежды старые сомкнуть             Последним, вечным сном желаем.             Я помню ясный, чистый пруд;             Под сению берез ветвистых, Средь мирных вод его три острова цветут; Светлея нивами меж рощ своих волнистых, За ним встает гора, пред ним в кустах шумит И брызжет мельница. Деревня, луг широкой, А там счастливый дом… туда душа летит, Там не хладел бы я и в старости глубокой! Там сердце томное, больное обрело             Ответ на все, что в нем горело, И снова для любви, для дружбы расцвело             И счастье вновь уразумело. Зачем же томный вздох и слезы на глазах? Она, с болезненным румянцем на щеках, Она, которой нет{196}, мелькнула предо мною. Почий, почий легко под дерном гробовым:             Воспоминанием живым             Не разлучимся мы с тобою! Мы плачем… но прости! Печаль любви сладка.             Отрадны слезы сожаленья! Не то холодная, суровая тоска, Сухая скорбь разуверенья.

1834

На посев леса

Опять весна; опять смеется луг, И весел лес своей младой одеждой, И поселян неутомимый плуг Браздит поля с покорством и надеждой. Но нет уже весны в душе моей, Но нет уже в душе моей надежды, Уж дольный мир уходит от очей, Пред вечным днем я опускаю вежды. Уж та зима главу мою сребрит, Что греет сев для будущего мира, Но праг земли не перешел пиит,— К ее сынам еще взывает лира. Велик господь! Он милосерд, но прав: Нет на земле ничтожного мгновенья; Прощает он безумию забав, Но никогда пирам злоумышленья. Кого измял души моей порыв, Тот вызвать мог меня на бой кровавый; Но подо мной, сокрытый ров изрыв, Свои рога венчал он падшей славой! Летел душой я к новым племенам, Любил, ласкал их пустоцветный колос, Я дни извел, стучась к людским сердцам, Всех чувств благих я подавал им голос. Ответа нет! Отвергнул струны я, Да хрящ другой{197} мне будет плодоносен! И вот ему несет рука моя Зародыши елей, дубов и сосен. И пусть! Простяся с лирою моей, Я верую: ее заменят эти, Поэзии таинственных скорбей, Могучие и сумрачные дети.

1846

Александр Иванович Одоевский

1802–1839

«Струн вещих пламенные звуки…»{198}

      Струн вещих пламенные звуки       До слуха нашего дошли,       К мечам рванулись наши руки,       И — лишь оковы обрели. Но будь покоен, бард; цепями, Своей судьбой гордимся мы, И за затворами тюрьмы В душе смеемся над царями.       Наш скорбный труд не пропадет,       Из искры возгорится пламя,—       И просвещенный наш народ       Сберется под святое знамя. Мечи скуем мы из цепей И пламя вновь зажжем свободы: Она нагрянет на царей, И радостно вздохнут народы. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться