Песнь двадцатая

        Тут приготовил в сенях для себя Одиссей богоравный         Ложе из кожи воловьей, еще не дубленной; покрывши         Кожу овчинами многих овец, женихами убитых,         Лег он; и теплым покровом его Евриклея одела. 5     Там Одиссей, женихам истребление в мыслях готовя,         Глаз не смыкая, лежал. В ворота, он увидел, служанки,         Жившие в тайной любви с женихами, толпой побежали,         С хохотом громким, болтая, шумя и крича непристойно.         Вся его внутренность пламенем гнева зажглась несказанным. 10   Долго не знал он, колеблясь рассудком и сердцем, что делать, —         Встать ли и, вслед за бесстыдными бросившись, всех умертвить их?         Или остаться, дав волю в последний им раз с женихами         Свидеться? Сердце же злилось его; как рычит, ощенившись,         Злобная сука, щеняток своих защищая, когда их 15   Кто незнакомый берет, и за них покусаться готовясь,         Так на бесстыдниц его раздраженное сердце роптало.         В грудь он ударил себя и сказал раздраженному сердцу:         «Сердце, смирись; ты гнуснейшее вытерпеть силу имело         В логе циклопа, в то время, когда пожирал беспощадно 20   Спутников он злополучных моих, — и терпенье рассудку         Выход из страшной пещеры для нас, погибавших, открыло».         Так усмирял он себя, обращался к милому сердцу.         Милое сердце ему покорилось, и снова терпенье         В грудь пролилося его; но ворочался с боку он на бок. 25   Как на огне, разгоревшемся ярко, ворочают полный         Жиром и кровью желудок туда и сюда, чтоб отвсюду         Мог быть он сочно и вкусно обжарен, огнем не прижженный,         Так на постели ворочался он, беспрестанно тревожась         В мыслях о том, как ему одному с женихов многосильной 30   Шайкою сладить. К нему подошла тут Паллада Афина,         С неба слетевшая в виде младой, расцветающей девы.         Тихо к его изголовью приблизясь, богиня сказала:         «Что же не спишь ты, из всех земнородных несчастнейший? Разве         Это не дом твой? Не верною ль в доме ты встречен женою? 35   Сын же таков твой, что всякий ему бы отцом захотел быть».         Светлой богине ответствовал так Одиссей хитроумный:         «Истину ты говоришь мне, богиня; но сердцем я крепко         (В том принужден пред тобой повиниться) тревожусь, не зная,         Буду ли в силах один с женихов многочисленной шайкой 40   Сладить? Они всей толпою всегда собираются в доме.         Но и другою тревогой мое озабочено сердце:         Если по воле твоей и Крониона всех истреблю я —         Как мне спастися от мщенья родни их? Подумай об этом».         Дочь светлоокая Зевса Афина ему отвечала: 45   «Ты, маловерный! Надеются ж люди в беде и на слабых         Смертных, ни делом помочь, ни совета подать неспособных, —         Я же богиня, тебя неизменно всегда от напасти         Всякой хранившая. Слушай, понятно и ясно скажу я:         Если бы вдруг пятьдесят из засады на двух нас напало 50   Ратей, чтоб нам совокупно погибель устроить, — при них же         Мы бы похитили коз их, овец и быков круторогих.         Спи, ни о чем не тревожась: несносно лежать на постели,         Глаз не смыкая; твои же напасти окончатся скоро».         С сими словами богиня ему затворила дремотой 55   Очи, потом на Олимп улетела. И всех усладитель         Наших тревог, разрешающий сладко усталые члены,         Сон овладел им. Супруга ж его, от тревоги проснувшись,         Села бессонная в горьких слезах на постели; слезами         Вдоволь свою сокрушенную грудь утолив, громогласно 60   Стала она призывать Артемиду и так ей молилась:         «О Артемида, богиня великая, дочь громовержца,         Тихой стрелою твоею меня порази и из тела         Выведи душу мою. О, когда бы меня ухватила         Буря и мглистой дорогой со мною умчалася в край тот, 65   Где начинает свой путь Океан,[304] круговратно бегущий!         Были ж Пандаровы дочери схвачены бурею. Боги         Мать и отца погубили у них; сиротами остались         В доме семейном они; Афродита богиня питала         Их молоком, сладкотающим медом, вином благовонным; 70   Гера дала им, от всех отличая их дев земнородных,         Ум и красу; Артемида пленительной стройностью стана         Их одарила; Афина их всех научила искусствам.         Но когда на высокий Олимп вознеслась Киферея         Там умолять, чтоб супружества счастие дал непорочным 75   Девам Зевес громолюбец, который, все ведая в мире,         Благо и зло земнородным по воле своей посылает, —         Гнусные Гарпии, дев беззащитных похитя, их в руки         Предали грозных Эриний, чудовищам в рабство. О, если б         Так и меня олимпийские боги с земли во мгновенье 80   Сбросили! Если б меня, с Одиссеем в душе, Артемида         Светлокудрявая в темную вдруг затворила могилу         Прежде, чем быть мне подругою мужа, противного сердцу!         Но и тяжелые скорби становятся легче, когда мы,         В горьких слезах, в сокрушении сердца день целый проведши, 85   Ночью в объятия сна предаемся — мы все забываем,         Зло и добро, лишь коснется очей он целебной рукою;         Мне же и сон мой терзает виденьями страшными демон;         Виделось мне, что лежал близ меня несказанно с ним сходный,         Самый тот образ имевший, какой он имел, удаляясь; 90   Я веселилась; я думала: это не сон — и проснулась».         Так говорила она. Поднялась златовласая Эос.         Жалобы плачущей в слух Одиссеев входили; и, слыша         Их, он подумал, что ею был узнан; ему показалось         Даже, что образ ее над его изголовьем летает. 95   Сбросив покров и овчины собрав, на которых лежал он,         Все их сложил Одиссей на скамейке, а кожу воловью         Вынес на двор. Тут к Зевесу он поднял с молитвою руки:         «Если, Зевес, наш отец, ты меня и землей и водою         В дом мой (хотя и подвергнул напастям) привел невредимо, 100 Дай, чтоб от первого, кто здесь проснется, мной вещее слово         Было услышано; сам же мне знаменьем сердце обрадуй».         Так говорил он, молясь, и Кронион молитву услышал:         Страшно ударившим громом из звездно-бестучного неба         Зевс отвечал. Преисполнилась радостью грудь Одиссея. 105 Слово же первое он от рабыни, моловшей на царской         Мельнице близкой, услышал; на мельнице этой двенадцать         Было рабынь, и вседневно от раннего утра до поздней         Ночи ячмень и пшено там они для домашних мололи.         Спали другие, всю кончив работу; а эта, слабее 110 Прочих, проснулася ране, чтоб труд довершить неготовый.         Жернов покинув, сказала она (и пророчество было         В слове ее Одиссею): «Зевес, наш отец и владыка,         На небе нет облаков, и его наполняют, сверкая,         Звезды, а гром твой гремит, всемогущий! Кому посылаешь 115 Знаменье грома? Услышь и меня, да исполнится ныне         Слово мое: да последним в жилище царя Одиссея         Будет сегодняшний пир женихов многобуйных! Колена         Мы сокрушили свои непрестанной работой, обжорству         Их угождая, — да нынешним кончатся все здесь пиры их!» 120 Так говорила рабыня, был рад Одиссей прорицанью         Грома и слова, и в сердце его утвердилась надежда.         Тут Одиссеева дома рабыни сошлися из разных         Горниц и жаркий огонь на большом очаге запалили.         Ложе покинул свое и возлюбленный сын Одиссеев; 125 Платье надев, изощренный свой меч на плечо он повесил;         После, подошвы красивые к светлым ногам привязавши,         Взял боевое копье, лучезарно блестящее медью;         Так он ступил на порог и сказал, обратись к Евриклее:         «Няня, доволен ли был угощением странник? Покойно ль 130 Спал он? Иль вы не хотели о нем и подумать? Обычай         Матери милой я знаю; хотя и разумна, а часто         Между людьми иноземными худшему почести всякой         Много окажет, на лучшего ж вовсе и взгляда не бросит».         Так говорил Телемах. Евриклея ему отвечала: 135 «Ты понапрасну, дитя, невиновную мать обвиняешь;         С нею сидя, здесь вином утешался он, сколько угодно         Было душе; но не ел, хоть его и просили. По горло         Сыт я, сказал. А когда он подумал о сне и постели,         Мягкое ложе она приготовить велела рабыням. 140 Он же, напротив, как жалкий, судьбою забытый бродяга,         Спать на пуховой постели, покрытой ковром,[305] отказался;         Кожу воловью постлал на полу и, овчин положивши         Сверху, улегся в сенях; я покрыла его одеялом».         Так Евриклея сказала. Тогда Телемах из палаты 145 Вышел с копьем; две лихие за ним побежали собаки.         На площадь, главное место собранья ахеян, пошел он.         Тут всех рабынь Одиссеева дома созвавши, сказала         Им Евриклея, разумная дочь Певсенорида Опса:         «Все на работу! Одни за метлы; и проворнее выместь 150 Горницы, вспрыснув полы; на скамейки, на кресла и стулья         Пестро-пурпурные ткани постлать; ноздреватою губкой         Начисто вымыть столы; всполоснуть пировые кратеры;         Чаши глубокие, кубки двудонные вымыть. Другие ж         Все за водою к ключу и скорее назад, поелику 155 Нынешний день женихи не замедлят приходом, напротив,         Ранее все соберутся: мы праздник готовим великий».         Так Евриклея сказала. Ее повинуяся воле,         Двадцать рабынь побежали на ключ темноводный; другие         Начали горницы все прибирать и посуду всю чистить. 160 Скоро прислали и слуг женихи: за работу принявшись,         Стали они топорами поленья колоть. Воротились         С свежей рабыни водой от ключа. Свинопасом Евмеем         Пригнаны были три борова, самые жирные в стаде:         Заперли их в окруженную частым забором заграду. 165 Сам же Евмей подошел к Одиссею, спросил дружелюбно:         «Странник, учтивее ль стали с тобой Телемаховы гости?         Иль по-вчерашнему в доме у нас на тебя нападают?»         Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный:         «Добрый Евмей, да пошлют всемогущие боги Олимпа 170 Им воздаянье за буйную жизнь и за дерзость, с какою         Здесь, не стыдяся, они расхищают чужое богатство!»         Так говорили о многом они в откровенной беседе.         К ним подошел козовод, за козами смотрящий, Меланфий;         Коз, меж отборными взятых из стада, откормленных жирно 175 В город пригнал он, гостям на обед; с ним товарищей было         Двое. И, коз привязавши под кровлей сеней многозвучных,         Так Одиссею сказал, им ругаяся, дерзкий Меланфий:         «Здесь ты еще, неотвязный бродяга; не хочешь, я вижу,         Дать нам вздохнуть; мой совет, убирайся отсюда скорее; 180 Иль и со мной у тебя напоследок дойдет до расправы;         Можешь тогда и моих кулаков ты отведать; ты слишком         Стал уж докучен; не в этом лишь доме бывают обеды».         Кончил. Ему Одиссей ничего не ответствовал; только         Молча потряс головою и страшное в сердце помыслил. 185 Третий тут главный пастух подошел к ним, коровник Филойтий;         Коз он отборных привел с нетелившейся, жирной коровой.         В город же их привезли на судах перевозчики, всех там,         Кто нанимал их, возившие морем рабочие люди.         Коз и корову Филойтий оставил в сенях многозвучных;[306] 190 Сам же, приближась к Евмею, спросил у него дружелюбно:         «Кто чужеземец, тобою недавно, Евмей, приведенный         В город? К какому себя причисляет он племени? Где он         Дом свой отцовский имеет? В какой стороне он родился?         С виду он бедный скиталец, но царственный образ имеет. 195 Боги бездомно-бродящих людей унижают жестоко;         Но и могучим царям испытанья они посылают».         Тут к Одиссею, приветствие правою сделав рукою,         Ласково он обратился и бросил крылатое слово:         «Радуйся, добрый отец чужеземец; теперь нищетою 200 Ты удручен — но пошлют наконец и тебе изобилье         Боги. О Зевс! Ты безжалостней всех, на Олимпе живущих!         Нет состраданья в тебе к человекам; ты сам, наш создатель,         Нас предаешь беспощадно беде и грызущему горю.         Потом прошибло меня и в глазах потемнело, когда я 205 Вспомнил, взглянув на тебя, о царе Одиссее: как ты, он,         Может быть, бродит в таких же лохмотьях, такой же бездомный.         Где он, несчастный? Еще ли он видит сияние солнца?         Или его уж не стало и в область Аида сошел он?         О благодушный, великий мой царь! Над стадами коров ты 210 Здесь в стороне кефалленской меня молодого поставил;         Много теперь расплодилось их; нет никого здесь другого,         Кто бы имел столь великое стадо коров крепколобых.         Горе! Я сам приневолен сюда их водить на пожранье         Этим грабителям. Сына они притесняют в отцовом 215 Доме; богов наказанье не страшно им; между собою         Все разделить уж богатство царя отдаленного мыслят.         Часто мне замысел в милое сердце приходит (хотя он,         Правду сказать, и не вовсе похвален: есть в доме наследник),         Замысел в землю чужую со стадом моим, к иноземным 220 Людям уйти. Несказанное горе мне, здесь оставаясь,         Царских прекрасных коров на убой отдавать им; давно бы         Эту покинул я землю, где столько неправды творится,         Стадо уведши с собою, к иному царю перешел бы         В службу — но верится все мне еще, что воротится в дом свой 225 Он, наш желанный, и всех их, грабителей, разом погубит».         Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей хитроумный:         «Видно, порода твоя не простая, мой честный коровник;         Сердцем, я вижу, ты верен и здравый имеешь рассудок;         Радость за то объявляю тебе и клянуся великой 230 Клятвой, Зевесом отцом, гостелюбною вашей трапезой,         Также святым очагом Одиссеева дома клянуся         Здесь, что еще ты отсюда уйти не успеешь, как сам он         Явится; можешь тогда ты своими глазами увидеть,         Если захочешь, какой с женихами расчет поведет он». 235 Кончил. Ему отвечал пастухов повелитель Филойтий:         «Если ты правду сказал, иноземец (и Дий да исполнит         Слово твое), то и я, ты увидишь, не празден останусь».         Тут и Евмей, свинопас благородный, богов призывая,         Стал их молить, чтоб они возвратили домой Одиссея. 240 Так говорили о многом они, от других в отдаленье.         Тою порой женихи, согласившись предать Телемаха         Смерти, сходились; но в это мгновение слева поднялся         Быстрый орел, и в когтях у него трепетала голубка.         Знаменьем в страх приведенный, сказал Амфином благородный: 245 «Замысел наш умертвить Телемаха, друзья, по желанью         Нам не удастся исполнить. Подумаем лучше о пире».         Так он сказал; подтвердили его предложенье другие.         Все они вместе пошли и, когда в Одиссеев вступили         Дом, положивши на гладкие кресла и стулья одежды, 250 Начали крупных баранов, откормленных коз и огромных,         Жирных свиней убивать; и корову зарезали также.         Были изжарены прежде одни потроха, и в кратеры         Влито с водою вино. Свинопас двоеручные кубки         Подал, потом и в прекрасных корзинах коровник Филойтий 255 Хлебы разнес; а Меланфий вином благовонным наполнил         Кубки. И подняли руки они к приготовленной пище.         Но Одиссею, с намереньем хитрым в уме, на пороге         Двери широкой велел Телемах поместиться; подвинув         К ней небольшую, простую скамейку и низенький столик, 260 Часть потрохов он принес, золотой благовонным наполнил         Кубок вином и, его подавая, сказал Одиссею:         «Здесь ты сиди и вином утешайся с моими гостями,         Новых обид не страшася; рукам женихов я не дам уж         Воли; мой дом не гостиница, где произвольно пирует 265 Всякая сволочь, а дом Одиссеев, царево жилище.         Вы ж, женихи, воздержите язык свой от слов непристойных,         Также и воли рукам не давайте; иль будет здесь ссора».         Так он сказал. Женихи, закусивши с досадою губы,         Смелым его пораженные словом, ему удивлялись. 270 Но, обратясь к женихам, Антиной, сын Евпейтов, воскликнул:         «Как ни досадно, друзья, Телемахово слово, не должно         К сердцу его принимать нам; пускай он грозится! Давно бы,         Если б тому не препятствовал вечный Кронион, его мы         Здесь упокоили — стал он теперь говорун нестерпимый». 275 Кончил; но слово его Телемах без вниманья оставил.         В это время народ через город с глашатаем жертву         Шел совершать:[307] в многотенную рощу метателя верных         Стрел Аполлона был ход густовласых ахеян направлен.         Те же, изжарив и с вертелов снявши хребтовое мясо, 280 Роздали части и начали пир многославный. Особо         Тут принесли Одиссею проворные слуги такую ж         Мяса подачу, какую имели и сами; то было         Так им приказано сыном его, Телемахом разумным.         Тою порою Афина сама женихов возбуждала 285 К дерзко-обидным поступкам, дабы разгорелось сильнее         Мщенье в гневной душе Одиссея, Лаэртова сына.         Там находился один, от других беззаконной отличный         Дерзостью, родом из Зама; его называли Ктесиппом.         Был он несметно богат и, гордяся богатством, замыслил 290 Спорить с другими о браке с женою Лаэртова сына.         Так, к женихам обратяся, сказал им Ктесипп многобуйный:         «Выслушать слово мое вас, товарищи, я приглашаю:         Мяса, как следует, добрую часть со стола получил уж         Этот старик — и весьма б непохвально, неправедно было, 295 Если б гостей Телемаховых кто их участка лишал здесь.         Я ж и свою для него приготовил подачу, чтоб мог он         Что-нибудь дать за купанье рабыне иль должный подарок         Сделать кому из рабов, в Одиссеевом доме живущих».         Тут он, схвативши коровью, в корзине лежавшую ногу, 300 Сильно ее в Одиссея швырнул; Одиссей, отклонивши         Голову вбок, избежал от удара; и страшной улыбкой         Стиснул он губы; нога ж, пролетевши, ударила в стену.         Грозно взглянув на Ктесиппа, сказал Телемах раздраженный:         «Будь благодарен Зевесу, Ктесипп, что удар не коснулся 305 Твой головы чужеземца: он сам от него отклонился;         Иначе острым копьем повернее в тебя бы попал я;         Стал бы не брак для тебя — погребенье отец твой готовить.         Всем говорю вам: отныне себе непристойных поступков         В доме моем позволять вы не смейте; уж я не ребенок, 310 Все уж теперь понимаю; все знаю, что надобно делать.         Правда, еще принужден я свидетелем быть терпеливым         Здесь истребленья баранов, и коз, и вина, и богатых         Наших запасов, — я с целой толпою один не управлюсь;         Новых обид мне, однако, я вам не советую делать; 315 Если ж намеренье ваше меня умертвить, то, конечно,         Будет пристойней, чтоб, в доме моем пораженный, я встретил         Смерть там, чем зрителем был беззаконных поступков и видел,         Как обижают моих в нем гостей, как рабынь принуждают         Злым угождать вожделеньям в священных обителях царских». 320 Так он сказал; все кругом неподвижно хранили молчанье.         Но Агелай, сын Дамасторов, так отвечал напоследок:         «Правду сказал он, друзья; на разумное слово такое         Вы не должны отвечать оскорбленьем; не трогайте боле         Старого странника; также оставьте в покое и прочих 325 Слуг, обитающих в доме Лаэртова славного сына.         Я ж Телемаху и матери светлой его дружелюбно         Добрый и, верно, самим им угодный совет предложу здесь:         В сердце своем вы доныне питали надежду, что боги,         Вашим молитвам внимая, домой возвратят Одиссея; 330 Было доныне и нам невозможно на медленность вашу         Сетовать, так поступать вам советовал здравый рассудок         (Мог после брака внезапно в свой дом Одиссей возвратиться);         Ныне ж сомнения нет нам: мы знаем, что он невозвратен.         Матери умной своей ты теперь, Телемах благородный, 335 Должен сказать, чтоб меж нами того, кто щедрей на подарки,         Выбрала. Будешь тогда ты свободно в отеческом доме         Жить; а она о другом уж хозяйстве заботиться станет».         Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев:         «Нет, Агелай, я Зевесом отцом и судьбой Одиссея 340 (Что бы с ним ни было: жив ли, погиб ли) клянусь перед всеми         Вами, что матери в брак не мешаю вступить, что, напротив,         Сам убеждаю ее по желанию выбрать, и много         Дам ей подарков; но из дома выслать ее по неволе         Я и помыслить не смею — то Зевсу не будет угодно». 345 Так говорил Телемах. В женихах несказанный Афина         Смех пробудила, их сердце смутив и рассудок расстроив.         Дико они хохотали; и, лицами вдруг изменившись,         Ели сырое, кровавое мясо; глаза их слезами         Все затуманились; сердце их тяжкой заныло тоскою. 350 Феоклимен богоравный тогда поднялся и сказал им:         «Вы, злополучные, горе вам! Горе! Невидимы стали         Головы ваши во мгле и невидимы ваши колена;         Слышен мне стон ваш, слезами обрызганы ваши ланиты.         Стены, я вижу, в крови; с потолочных бежит перекладин 355 Кровь; привиденьями, в бездну Эреба бегущими,[308] полны         Сени и двор, и на солнце небесное, вижу я, всходит         Страшная тень, и под ней вся земля покрывается мраком».         Так он сказал им. Безумно они хохотать продолжали.         Тут говорить женихам Евримах, сын Полибиев, начал: 360 «Видно, что этот, друзья, чужеземец в уме помешался;         На площадь должно его проводить нам, пусть выйдет на свежий         Воздух, когда уж ему так ужасно темно здесь в палате».         Феоклимен богоравный сказал, обратясь к Евримаху:         «Нет, Евримах, в провожатых твоих не имею я нужды; 365 Две есть ноги у меня, и глаза есть и уши; рассудок         Мой не расстроен, и память свою я еще не утратил.         Сам убегу я отсюда; я к вам подходящую быстро         Слышу беду; ни один от нее не уйдет; не избегнет         Силы ее никоторый из вас, святотатцев, губящих 370 Дом Одиссеев и в нем беззаконного много творящих».         Так он сказал, и, поспешно палату покинув, к Пирею         Прямо пошел, и Пиреем был с прежнею ласкою принят.         Тою порой, поглядевши с насмешкой один на другого,         Начали все Телемаха дразнить женихи, над гостями 375 Дома его издеваясь, и так говорили иные:         «Друг Телемах, на отбор негодяи тебя посещают;         Прежде вот этот нечистый пожаловал в дом твой бродяга,         Хищник обеденных крох, ни в какую работу не годный,         Слабый, гнилой старичишка, земли бесполезное бремя; 380 Гость же другой помешался и начал беспутно пророчить.         Выслушай лучше наш добрый совет, Телемах многомудрый:         Дай нам твоих благородных гостей на корабль крутобокий         Бросить, к сикелам отвезть и продать за хорошие деньги».         Так говорили они; Телемах, их словам не внимавший, 385 Молча смотрел на отца, дожидаясь спокойно, чтоб подал         Знак он, когда начинать с баззаконною шайкой расправу.         В горнице ближней на креслах богатых в то время сидела         Многоразумная старца Икария дочь, Пенелопа;         Было ей слышно все то, что в собранье гостей говорилось. 390 Весел беспечно, и жив разговором, и хохотом шумен         Был их обед, для которого столько настряпали сами;         Но никогда, и нигде, и никто не готовил такого         Ужина людям, какой приготовил с Палладою грозный         Муж для незваных гостей, беззаконных ругателей правды. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться