Гроб из госпитальных дверей вынесли шесть «казадорес» в парадной форме и аккуратно опустили на станину пушечного лафета, который прицепили к колесному броневику. И накрыли российским триколором, оставив только Наташино лицо открытым. Не нашлось ни у нас, ни у испанцев белорусского флага.

По бокам шли «казадорес», держа винтовки со штыками в последнем карауле.

За лафетом несли склоненное знамя «милисианос рэкете». Полной знаменной группой. Ассистенты с саблями наголо.

Потом шел я с большим портретом Наташи в руках.

За мной – девчата мои с венками.

Валлийский кирасиры с автоматами на груди.

Замыкали процессию остальные «казадорес» с крышкой от гроба.

Даже ктото из госпитальных в хвост пристроился, так и не сняв белых халатов.

И вся траурная процессия медленно в полном молчании шествовала в сторону кладбища. Броневик ехал, не превышая скорости пешехода.

Вскоре улица по обеим сторонам дорожного полотна была плотно забита зеваками и прохожими, провожающими нас хоть и скорбными, но весьма любопытными взглядами.

Неожиданно на перекрестке, выехав с боковой улицы, впереди процессии пристроился небольшой пикап «JMC» с однорядной кабиной, в его кузове както умудрился расположится скрипичный квартет – три скрипки и виолончель, и музыканты как бы возглавили нашу колонну.

Через минуту, выбивая слезы у всего города, выматывая душу, грянул «Третий Бранденбургский концерт» Баха. Иоганн Себастьян который.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 5 число 6 месяца, четверг, 22:27.

Держался я долго. Весь этот длинный день. Но вечером, на поминках, когда официальные гости уже ушли, набрался разного спиртного выше бровей.

До изумления.

До забытья.

Только чтобы быстрее отключиться и избавить себя от этой нестерпимой боли, что весь день давит мое сердце.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 01:55.

Ночью мне девчата вызвали врача из католической больнички, потому как я не подавал никаких признаков жизни, а сефардскому госпиталю они решили больше не доверять. Вот и расстарались.

Врач из неотложки, поколдовав надо мной пару минут и приведя меня в квазисознание, выматерил девчат поиспански, заявив:

– Глупые бабы, дайте хоть проспаться мужчине, если позволили ему так напиться!

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 07:16.

Проснулся я у себя в комнате весь разбитый, уставший, похмельный и в постели с Розой. Одетой Розой. В смысле не я был одет Розой, а Роза спала в одежде.

Девушка тихонечко похрапывала во сне, и от нее выхлоп перегарный шел очень даже неслабый.

Что же мы вчера такого сотворили непоправимого?

Ах да… Наташку мою схоронили.

Зарыли такую красу неописуемую в чужую планету на новоиспанской сторонушке.

И помянули.

Порусски.

Точнее, поноворусски. С размахом. Анфиса процессом рулила так, что приглашенные испанцы только удивлялись. Стол был больше под стать свадебному, нежели поминальному. И вино рекой. Бочонками закупали.

От осознания того, что Наташки больше нет, крупные слезы покатились непроизвольно по моему небритому подбородку.

От ощущения горечи утраты.

Непоправимой утраты.

Невосполнимой утраты.

Да как же я дальше житьто буду, когда жить совсем не хочется?

И сушняк этот чертов привязался…

Но если поискать, то все можно найти. Фляжка плохого местного коньяка была там, куда я ее и положил вчера.

Четверть литра в одно рыло вошло без препятствий, только вот снова развезло и в сон кинуло со страшной силой. А я тому и рад. Может, во сне я снова с Наташкой встречусь? Да хоть на австралийской каторге, если все сюжеты с Россией кончились.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 12:23.

Анфиса с Розой к моей действительной побудке подошли обстоятельно. Наверное, у Бульки консультировались как у самого опытного в нашем отряде врачапохметолога. Но саму ее до моей тушки они не пустили. Допуск к телу теперь только для старших жен, оказывается. Началась, блин, бабовщина в гареме.

Так хотелось выматериться забористо и заковыристо.

Послать всех к…

И даже в…

И направить на… тоже.

Объявить, что у меня траур и я никого не хочу видеть. Но слаб человек, и отказаться от лечения мучившей меня абстиненции было выше моих сил. Тем более что они в этой Испанщине даже капустный рассол гдето достали! Старались.

Потом холодная водочка русская из Новой Москвы. Без фанатизма – два песятика. Больше не дали. Сказали, что им для полного счастья только моего запоя не хватает.

Потом был горячий острый томатный суп местной кухни.

И чтото мясное типа грузинских купат, но вкуснее, хотя и острое до жути. До слез из глаз. Но огонь во рту благотворительницы дали мне залить холодным пивом.

Потом выдали халат и погнали на первый этаж – отмокать в джакузи. Пузырьками лечиться. И контрастным душем.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 17:32.

Кладбищенским скульпторам кроме щедрой оплаты заказа надо еще и пузырь поставить, если уж совсем полюдски. За сутки все успели сделать. Вчера только земляной холмик над могилой был, а сейчас вон – целый обелиск стоит, черными гранями на солнце отсверкивая. Нужно спросить их, как они догадались сделать Наташе Синевич памятник в форме нашей фронтовой фанерной пирамидки. Только звезды сверху не хватает. А так все правильно. Как павшему русскому бойцу и положено.

И ступенька в основании пирамидки есть, куда цветы положить и стакан поставить.

Лавочку каменную рядом соорудили для нас, безутешных.

И крошкой мраморной вокруг посыпано, как гравием.

Черное с белым на фоне сизого неба. Лишь холмик могильный венками покрыт в разноцветье.

И Наташка как живая смотрит с обелиска на меня. Улыбается счастливо, навсегда оставшись молодой и красивой.

Что ж, приступим, как русские люди. Вынул пару прозрачных пластмассовых стаканов. Заленточных. В которых на всяких презентациях плохое шампанское подают. Налил каждый до половины водкой. Свой стакан на лавочку поставил, а Наташкин – на приступочку обелиска. И покрыл ломтем серого хлеба. Ну нет тут на этой испанщине ржаной черняшки, что поделаешь. Надеюсь, Наташка за это на меня не обидится.

– Пусть эта земля тебе будет пухом, любимая, – помянул ее успевшей нагреться водкой.

Хорошо тут мне с ней. Спокойно. Никуда отсюда уходить не хочется. Никого видеть.

– Сын мой, зачем вы пришли в эту юдоль упокоения с оружием? Вы же не хотите его применить к себе? Господь это очень не одобряет. А главное, вас не похоронят тогда рядом с ней, а закопают гденибудь за городом. Вы же не хотите себе такой участи? Это все же освященная земля, и в ней самоубийцам не место.

– И вам не хворать, падре, – поприветствовал я священника. – Присаживайтесь. Помяните по русскому обычаю новопреставившуюся рабу божию Наталию.

И достал из пакета третий стакан. Их только по полудюжине продавали в целлофан запечатанными. Я еще ругаться начал тогда с продавцом, что мне всего два стакана надо… А вот гляди ж ты – пригодились.

Падре пытался протестовать руками, но под моим напором сдался.

– Разве что на самое донышко. Все же у меня уже не то здоровье, чтобы на такой жаре водку пить.

Я расстелил между нами на лавочке платок, выложил из пакета на него парочку помидорин. Порубил их пополам «кабаром».[416] Отрезал хлеба. Потом налил водки. Падре – на палец и себе – на два.

Молча выпили.

Закусили помидоркой без соли.

– Какая она была? – спросил священник.

– Удивительная, светлая и правильная, – ответил я, улыбнувшись. – Вся какаято утренняя. Ее нельзя было не любить. И без нее я не представляю, как мне жить дальше. Что делать?