Прямо напротив входа стояла большая каменная чаша со святой водой. Опустив в нее правую руку, я перекрестился поправославному.

Свечи никто не продавал. Они сразу за чашей на столе у стены лежали невысоким штабелем и походили на поленницу дров около деревенского сарая. Сбоку со стены на цепочке свисала большая церковная кружка с прорезью под замком. Бери – сколько хочешь, плати – насколько совесть позволяет.

И свечку взял, и купюру опустил первую попавшуюся в кармане, не посмотрев даже на номинал.

Затеплил свечу на тетраподе перед распятием.

– Упокой, Господи, рабу твою Наталию и укрой ее в райских кущах своих, – произнес, крестясь, ритуальную фразу. И тихонько запел: – Со святыми упокой… – и осекся, не вспомнив дальше слов молитвы песенной, и заплакал неожиданно от собственного умственного бессилия. Даже этот последний долг я Наташке отдать не смог. Да что я за урод такой? И слезы стыда покатились обильно из глаз. Не столько от стыда даже, сколько от острой жалости к себе самому, сирым оставшемуся на чужой земле.

– Что тебя так беспокоит, сын мой? – Ладонь, наполовину скрытая фиолетовым рукавом, легла мне на плечо.

– Молитву забыл, – всхлипнул я, еще не осознав, что ко мне обратились порусски.

– Не страшно это, – утешил меня священник. – Господу нашему не сухой формуляр требуется, а искреннее слово твое, как бы оно ни было сказано. Формуляры – они людьми придуманы, для людей же, чтобы легче было вместе молиться. Пройдем в исповедальню, облегчи душу свою. Нельзя нести непосильный груз, хотя Господь в мудрости своей никогда не дает человеку креста не по силам его. Но взывать о малых силах своих свойственно нестойкой душе.

И меня прорвало. Исповедоваться я начал сразу, не отходя от тетрапода. Просто «как на духу» рассказал священнику про все, что произошло со мной за последний месяц. В том числе и про гарем, и про войну, и про видения свои в госпитале, и про то, как спал сегодня с докторицей. Ничего не утаил.

Священник был стар. Очень стар. Лет, наверное, восьмидесяти. Сухой очень. С желтоватым пушком вокруг тонзуры, пергаментной морщинистой кожей на лице, но удивительно пронзительными черными глазами, в которых чуялась немалая духовная сила.

– Нехорошо это, сын мой, – взял слово падре, когда я закончил исповедоваться, – взяв на себя благородную миссию – вернуть блудниц к нормальной жизни, самому же при этом блудить с ними. Осознай это. А вот что замуж их отдаешь – это благо. Греха же убийства на тебе нет, так как защищал ты пасомых своих от дорожных бандитов – пособников диавола на этой земле, ибо они уже не люди. Люди, даже заблудшие, такого не творят. Именем Отца и Сына и Духа Святого отпускаю тебе все грехи твои. Иди, сын мой, и больше не греши, по возможности.

Я сделал три шага к отрытым дверям церкви, но тут же обернулся:

– А как же заупокойная служба, святой отец? Треба на похоронах?

– Не беспокойся ни о чем, сын мой. Епископ Коринфский Феодул гостит у меня для подготовки Собора сестринских церквей, он и проведет все службы по ортодоксальному обряду, не откажет.

– Сколько это будет стоить?

– Господь сказал: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно», – и улыбнулся глазами.

А я подумал: как эти слова Господа Живого идут вразрез с принципами паблик релейшнз протестантской этики, которые требуют любое действие оборачивать в публичную обертку незатейливой рекламы.

Место было на зависть. Самому бы на таком лежать, окончив дни свои.

На освященную территорию кладбища втиснулся скальный «язык». Его все прошедшее время старательно обходили – землю все же копать легче, чем скалу долбить. Так и оказалось пустое место почти на середине кладбища. Но в прошлом году ктото из пришлых и богатеньких заказал могилку именно на этом месте. Ее выдолбили, а заказчик, заплативший только небольшой аванс, исчез и более полугода уже не появлялся. Весь мокрый сезон мортусы старательно могилку укрывали от затопления. Поэтому епископ решил передать это место мне, если понравится. А коли появится прежний заказчик, то вернуть ему аванс за вычетом амортизации расходов.

Мне понравилось.

С мортусами местными договорился обо всем быстро и с большим удивлением осознал, что они меня ни на чем не пытаются разводить, как копатели российских кладбищ, давно из своей профессии устроившие криминальную кормушку на вымогательстве денег у безутешных родственников.

Каменщики и скульпторы находились рядом, их беленые ложи сверкали рыжей черепицей через ограду с местом упокоения горожан Виго. Там тоже все решилось быстро – вопрос только в цене. За срочность – дороже. И тоже никакого разводилова.

Для начала предлагали мне готовые памятники типа мраморного скорбящего ангела над урной с прахом. Красиво, профессионально, под антик, но не в тему.

Нарисовал им обычную позднесоветскую стелу из вертикально стоящей плиты черного камня, на которую просто перенести скарпелью Наташкину фотографию в берете, «комке» и тельняшке. С ее неподражаемой улыбкой. В стиле гиперреализма. И надписи. На трех языках.

Нарисовал я им, что от них хочу. Они поняли. И свои предложения внесли. Так даже лучше стало. Не только памятник, но и территория вокруг него будет благоустроена.

Скульптор сразу заслал человечка обмеры делать на месте, и мы с хозяином мастерской прошлись по двору подходящий камень выбирать. Лабрадорита изза «ленточки», конечно же, не было. Дурных тут нема, еще камни со Старой Земли таскать, когда тут все не хуже и совсем не тронуто. Правда, добывают пока поделочный камень только по берегам судоходных рек. Но и так выбор был великолепный.

Нашли кусок черного камня два метра тридцать сантиметров длиной и в сечении семьдесят сантиметров на шестьдесят.

Тут же мне показали маленькую плитку, которая демонстрировала, как этот камень выглядит под полировкой. Благородный теплый оттенок черного с едва различимым зерном. Нормально.

Ударили по рукам.

Когда уходил с каменного двора, в спину мне уже ударили визги скульптурных пил, отсекающих от выбранного мною камня все лишнее.

Чурочники, как и ожидалось, располагались рядом с каменщиками, через забор.

Кроме гробов, они там еще и мебель делали, как на заказ, так и на холодную – самые расхожие предметы. Хорошую мебель. Из местного аналога красного дерева, впрочем, скорее розового. С резьбой.

А вот готовых гробов там не было, но на этот товар у них, как в лучших домах, существовал фотокаталог. Осталось только ткнуть пальцем и размер сказать.

Обговорить заказ с цветочницей они также брали на себя. Ей я написал тексты для веночных лент.

И по срокам успевали.

Капитангенерала нашел на стрельбище. Заехал пригласить его на похороны, заодно попросить шестерых «казадорес» – гроб нести.

Отказа не получил.

Уходя, случайно увидел в бурьяне лесополосы за периметром колеса с единственной широкой станиной.

Вернулся – узнал, что это лафет от старой 105мм полевой гаубицы, качающуюся часть которой поставили на самодельную канонерскую лодку. Давно уже.

Поделился своей идеей, которая дону Паулино сразу пришлась по душе.

Дальше завертелись хлопоты калейдоскопом. Не успел появиться я в нашем пункте временной дислокации, как всем сразу я стал нужен. Как будто без моего «мудрого» совета ничего не могло с места сдвинуться. Я понимаю, что вопрос о количестве присутствующих на поминках они не могли решить сами. Но что купить и что на стол поставить… Не маленькие уже.

Валлийцев я припахал на всякий случай сколотить козлы, столешницы и лавки из досок, найденных в сарае. Лишнее – это лучше, чем «не хватает».

Вроде все успели – и в назначенное время я, мои девочки и охраняющие их валлийцы стояли строем перед входом в госпиталь.

Мы с девчатами для последнего салюта Синевич все взяли наганы. Пусть он прозвучит для нее из отечественного оружия. Она тоже не с импортным пистолетом вступила в свой последний бой.