23 Жуан вздохнул: «Вы правы, может быть: Но умные слова и размышленья Не в силах нашу долю изменить!» «Нет, юный друг мой, я иного мненья. Оказал британец, — нужно находить Осмысленную цель в любом явленье; Нас обучает рабства тяжкий гнет, Как исполнять честнее роль господ!» 24 Жуан вздохнул: «Увы! Я все усвоил И выдержать экзамен был бы рад!» «Ну что ж! — его британец успокоил. Изменчива фортуна, говорят: Вполне „возможно, что еще с лихвою Нас боги через год вознаградят. Мне только надоел ярлык на шее, И я б хотел быть проданным скорее! 25 Сейчас, конечно, нам не повезло, Но в этом и возможность улучшенья; Мы все рабы, коли на то пошло, Рабы страстей, капризов, наслажденья. Со временем душевное тепло И доброта в нас гибнут, к сожаленью. Искусство жить, коль правду вам оказать, В том, чтоб о наших ближних не страдать“. 26 Меж тем старик, на вид немного странный, Из тех, кого прозвали „третий пол“, Разглядывая пристально Жуана, К приятелям вплотную подошел. Так на чужих коней глядят цыганы, Портной — на ткани, на овцу — орел, Служители тюрьмы — на арестанта, На деньги — ростовщик, на женщин — франты. 27 Нет, на рабов глядят еще смелей! Себе подобных покупать отрадно. Но если приглядеться почестней И Власть, и Красота до денег жадны И нет непродающихся людей: Наличный счет — хозяин беспощадный! Всяк получает за своя грешки Иной короны, а иной пинки. 28 Но евнух их рассматривал недаром И, наконец, прицениваться стал Барышник торговался с истым жаром, Божился, клялся, в сторону плевал И цену набивал своим товарам, Как будто бы скотину продавал. Процесс торговли далеко не всякий Сумел бы отличить от буйной драки. 29 Но скоро крики перешли в ворчанье, И спорщики достали кошельки, И серебра приятное журчанье Плеснуло звоном на ладонь руки. Монеты были разного названья, И долго их считали старики. И вот, закончив сделку аккуратно, Купец ушел — обедать, вероятно. 30 Не знаю, как и сколько кушал он И каково его пищеваренье, Я думаю, он мог бы быть смущен, Продав себе подобных Без сомненья, Любой из нас бывает удручен, Когда в желудке чувствует стесненье, Пожалуй, это самый худший час Из всех, какими сутки мучат нас! 31 Вольтер не соглашается со мною: Он заявляет, что его Кандид, Покушав, примиряется с судьбою И на людей по-новому глядит. Но кто не пьян и не рожден свиньею Того пищеваренье тяготит, В том крови учащенное биенье Рождает боль, тревогу и сомненья. 32 И правильно сказал Филиппов сын, Великий Александр, что акт питанья, Над коим человек не господин, В нас укрепляет смертности сознанье. Духовностью гордиться нет причин, Когда рождают радость и страданье Какой — то суп, говядины кусок Желудочный в конечном счете сок! 33 На той неделе — в пятницу как раз Я собирался выйти на прогулку. Я шляпу взял. Уж был девятый час. Вдруг за окном раскатисто и гулко Раздался выстрел. Выбежав тотчас, Я тут же, в двух шагах от переулка, Равенны коменданта увидал, Убитого, наверно, наповал. 34 Пять пуль его, беднягу, уложили; За что — теперь уж поздно толковать! Я слуг позвал. Они его втащили Ко мне и положили на кровать. Но я напрасно не щадил усилий: Убитый начинал уж остывать. Жизнь кончилась довольно глупой дракой С каким — то итальянским забиякой! 35 Я знал его при жизни и глядел В раздумье на лицо его немое: Я видывал десятки мертвых тел, Но не встречал подобного покоя. Он словно бы заснул, устав от дел, С закинутою навзничь головою. И мне казалась бледность мертвеца Лишь бледностью усталого лица. 36 „Так это смерть? Но что ж она такое? Скажи мне!“ Он молчит! „Ответь!“ Молчит! Еще вчера он выглядел героем, Имел хороший вид и аппетит, Его команды слово громовое В ушах солдата все еще звучит, А завтра он предстанет батальонам При гуле барабанов похоронном! 37 Вот на него внимательно глядят Те, кто еще вчера его боялся; Они еще поверить не хотят, Что командир от власти отказался. Хороший офицер, храбрец и хват, За Бонапарта смело он сражался, И вот на грязной улице убит И, словно бык зарезанный, лежит.