51 Как странен мир, читатель дорогой! Признаться, мне ужасно неприятно, Что человек богатый, молодой, Красивый, и воспитанный, и знатный. Изранен, связан буйною толпой И, по капризу воли непонятной, Отправлен в море только оттого, Что полюбила девушка его! 52 Но я почти в патетику впадаю, Растроганный китайской нимфой слез, Лирической Кассандрой — музой чая! Я раскисаю, как молокосос, Когда четыре чашки выпиваю! Но чем же утешаться, вот вопрос? Мне вина, несомненно, не под силу, А чай и кофе — чересчур унылы, 53 Когда не оживляет их Коньяк Прелестная наяда Флегетона. Увы! Ее пленительных атак Не терпит мой желудок воспаленный! Я прибегаю к пуншу: как — никак Довольно слаб сей друг неугомонный Бесед полночных, но и он подчас Недомоганьем наделяет нас! 54 Оставил я несчастного Жуана Израненным, страдающим уныло, Но не сравнится боль телесной раны С отчаяньем Гайдэ; ведь не под силу Таким сердцам смиряться пред тираном. Из Феса мать ее происходила Из той страны, где, как известно всем, Соседствуют пустыня и Эдем. 55 Там осеняют мощные оливы Обложенные мрамором фонтаны, Там по пустыне выжженной, тоскливой Идут верблюдов сонных караваны, Там львы рычат, там блещет прихотливо Цветов и трав наряд благоуханный, Там древо смерти источает яд, Там человек преступен — или свят! 56 Горячим солнцем Африки природа Причудливая там сотворена, И кровь ее горячего народа Игрой добра и зла накалена. И мать Гайдэ была такой породы: Ее очей прекрасных глубина Таила силу страсти настоящей, Дремавшую, как лев в зеленой чаще. 57 Конечно, дочь ее была нежней: Она спокойной грацией сияла; Как облака прекрасных летних дней, Она грозу безмолвно накопляла; Она казалась кроткой, но и в ней, Как пламя, сила тайная дремала И, как самум, могла прорваться вдруг, Губя и разрушая все вокруг. 58 В последний раз видала Дон-Жуана Гайдэ поверженным, лишенным сил, Видала кровь, текущую из раны На тот же пол, где только что ходил Ее Жуан, прекрасный и желанный! Ужасный стон ей кровь заледенил, Она в руках отца затрепетала И, словно кедр надломленный, упала. 59 В ней что — то оборвалось, как струна. Ей губы пеной алою покрыла Густая кровь. Бессильная, она И голову и руки опустила, Как сломанная лилия, бледна: Напрасна трав целительная сила В подобный миг, когда уже навек Теряет связи с жизнью человек. 60 И так она лежала много дней, Безжизненная, словно не дышала, Но смерть как будто медлила — и в ней Уродство тленья все не проступало И на лицо причудливых теней Не налагало, светлое начало Прекрасной жизни, юная душа, В ней оставалась нежно — хороша. 61 Как в мраморном бессмертном изваянье, Одна лишь скорбь навек застыла в ней, Так мраморной Киприды обаянье От вечности своей еще нежней. Лаокоона страстные терзанья Прославлены подвижностью своей, И образ гладиатора страдающий Живет в веках, бессмертно умирающий. 62 И вот она очнулась наконец, Но странное то было пробужденье: Так к жизни пробуждается мертвец; Ему все чуждо. Ни одно явленье Уже не воскресит таких сердец, В которых только боли впечатленье Еще осталось — смутное пока. На, миг вздремнула Фурия — тоска. 63 Увы, на все она глядела лица Бесчувственно, не различая их, Была не в силах даже удивиться, Не спрашивала даже о родных; В ней даже сил уж не было томиться; Ни болтовня подруг ее былых, Ни ласки их — ничто не воскресило В ней чувств, уже сроднившихся с могилой. 64 Она своих не замечала слуг, И на отца как будто не глядела, Не узнавала никого вокруг И ничего уж больше не хотела. Беспамятство — причудливый недуг Над нею, как заклятье, тяготело. И только иногда в ее глазах Являлась тень сознанья, боль и страх! 65 Арфиста как-то а комнату позвали; Настраивал довольно долго он Свой инструмент, и на него вначале Был взор ее тревожный устремлен. Потом, как будто прячась от печали, Она уткнулась в стенку, словно стон Тая. А он запел о днях далеких, Когда тиранов не было жестоких.