58 Всегда страшна для пастуха и стада Тигрица, потерявшая тигрят; Ужасны моря пенные громады, Когда они бушуют и гремят, Но этот гнев о мощные преграды Скорее разобьет свой шумный ад, Чем гнев отца — немой, глубокий, черный, Из всех страстей особенно упорный. 59 Мы знаем: легкомыслие детей Удел всеобщий, но удел печальный, Детей, в которых утро наших дней На склоне лет мечтой сентиментальной Мы любим воскрешать, когда грустней Нас греет солнце ласкою прощальной, А дети беззаботно каждый раз В кругу болезней оставляют нас! 60 Но мне по сердцу мирная картина: Семья, здоровьем пышущая мать (Когда дочурку кормишь или сына, При этом нежелательно тощать), Люблю я у горящего камина Румяных ангелочков наблюдать И дочерей вокруг приятной леди, Как около червонца — кучку меди! 61 Старик вошел в калитку, постоял, Не узнанный никем, у двери зала; Под равномерный шорох опахал Чета счастливцев юных пировала, И серебро, и жемчуг, и коралл, И бирюза посуду украшала, А на столы причудливой резьбы Златые чаши ставили рабы. 62 Обед необычайный и обильный Из сотни блюд различных состоял (Пред ними б даже самый щепетильный И тонкий сибарит не устоял!). Там — суп шафранный, там и хлеб ванильный, И сладостный шербет благоухал, Там были поросята, и ягнята, И виноград, и сочные гранаты! 63 В хрустальных вазах розовели там Плоды и очень пряные печенья, Там кофе подавали всем гостям В китайских тонких чашках (украшенья Из тонкой филиграни по краям Спасали от ожогов), к сожаленью Отнюдь не по рецепту англичан, Был в этом кофе мускус и шафран. 64 Цветные ткани стены украшали; По бархату расшитые шелками, Цветы на них гирляндами лежали, И золото широкими лучами Блистало по бордюру, где сияли Лазурно — бирюзовыми словами Отрывки гладью вышитых стихов Персидских моралистов и певцов. 65 Повсюду, по обычаю Востока, Такие изреченья по стенам О «суете сует» и «воле рока» В веселый час напоминают нам, Как Валтасару — грозный глас пророка, Как черепа — Мемфису: мудрецам Внимают все, но голос наслажденья Всегда сильней разумного сужденья! 66 Раскаяньем охваченный порок, Поэт унылый, спившийся с досады, Ударом пораженный старичок, Просящий у всевышнего пощады, Красавица в чахотке — вот урок Превратности судьбы, но думать надо, Что глупое обжорство не вредней Вина, любви и буйных кутежей. 67 На шелковом узорчатом диване Покоились Гайдэ и Дон-Жуан. Как величавый трон, на первом плане Две трети помещенья сей диван Роскошно занимал; цветные ткани Пылали, как пунцовый океан, И солнца диск лучами золотыми Сиял, шелками вышитый, над ними. 68 Ковров персидских пестрые цветы И яркие индийские циновки, Фарфор и мрамор редкой красоты Усугубляли роскошь обстановки; Газели, кошки, карлики, шуты Пускали в ход лукавые уловки, Чтоб одобренье сильных заслужить И лакомый кусочек получить! 69 Там зеркала огромные сияли И столики с узором дорогим Из кости, перламутра и эмали, Бордюром окаймленные витым; Они узором редкостным блистали Из черепахи с золотом литым, И украшали их весьма картинно Шербет во льду и редкостные вина. 70 Но я займусь моей Гайдэ: она Носила две джеллики — голубую И желтую; вздымалась, как волна, Сорочка, грудь скрывая молодую: Как в облаках прекрасная луна, Она фату накинула цветную, И украшал жемчужин крупных ряд Пунцово-золотой ее наряд. 71 На мраморных руках ее блистали Широкие браслеты без замка, Столь гибкие, что руки облегали Свободно и упруго, как шелка, Расстаться с ними как бы не желали, Сжимая их любовно и слегка; Металл чистейший на нежнейшей коже Казался и прекрасней и дороже. 72 Как подобает дочери владык, Гайдэ на ноги тоже надевала Браслеты; на кудрях ее густых Блистали звезды; складки покрывала Застежка из жемчужин дорогих На поясе под грудью закрепляла; Атлас ее шальвар, пурпурно-ал, Прелестнейшую ножку обвивал.