43 Мотнув отяжелевшей головой, Он протянул бокал с улыбкой пьяной И молвил: «Я пустою болтовней Не занимаюсь! Наливай стаканы!» Второй сказал, икая: «Пей и пой! Хозяин умер — я грустить не стану! Спроси-ка у хозяйки, милый мой, Кто новый наш хозяин молодой!» 44 Гуляки, по случайности, не знали, С кем говорили. Ламбро побледнел, Его глаза зловеще засверкали, Но он порывом гнева овладел; Он попросил, чтоб гости рассказали, Откуда сей наследник залетел, Каких он лет и званья — этот самый Смельчак — и сделал ли Гайдэ он дамой. 45 «Не знаю я, — рассказчик отвечал, Откуда он — да мне какое дело? Таким вином никто не угощал, И жирен этот гусь — ручаюсь смело! Ты лучше бы соседа поспрошал: Он сплетничает бойко и умело И, болтовню с приятелем любя, Послушает охотно сам себя!» 46 Мой Дамбро проявил (судите сами) И сдержанность, и редкое терпенье: С французскими он мог бы образцами Воспитанности выдержать сравненье. Скорбя душою и скрипя зубами, Выслушивал он глупое глумленье Обжор и пьяниц, за его столом Его же перепившихся вином. 47 А если человек повелевает Покорными и судьбы их вершит, Заковывает в цепи, убивает И даже взором подданных страшит, То сдержанность его нас удивляет, Коль самого себя он усмирит; Но, усмирив, он гвельфу уподобится И права править смертными сподобится! 48 И наш пират имел горячий нрав, Но, будучи в серьезном настроенье, Умел, как притаившийся удав, Готовить на добычу нападенье. Не делал он, терпенье потеряв, Ни одного поспешного движенья; Но если раз удар он наносил, Второй удар уже не нужен был! 49 Расспросы прекратив, томимый думой, Тропинкой потайной прошел он в дом: Среди веселья общего и шума Совсем никто не вспоминал о нем. Была ль еще в душе его угрюмой Любовь к Гайдэ — не нам судить о том, Но мертвецу, вернувшемуся к жизни, Не по себе на столь веселой тризне. 50 Когда бы воскресали мертвецы (Что, бог даст, никогда не приключится), Когда бы все супруги и отцы Могли к своим пенатам возвратиться, Вы все — неуловимые лжецы, Умеющие в траур облачиться И плакать над могилами — увы! От воскресений плакали бы вы. 51 Вошел он в дом, уже ему чужой. Невыносимо скорбное мгновенье! Переживать больнее час такой Для каждого, чем смерти приближенье. Очаг могилой сделался глухой, Погасло все — желанья, впечатленья, Надежды, чувства, страсти дней былых, И грустно видеть серый пепел их. 52 Он в дом вошел бездомный и унылый (Без любящего сердца дома нет!), И вспомнил он, как на краю могилы, Все радостные дни минувших лет: Здесь солнце счастья некогда светило, Здесь милый взор и радостный привет Невинной нежной дочери когда — то Ласкали чувства старого пирата… 53 Характером он был немного дик, Но вежлив и приятен в обращенье, Весьма умерен в прихотях своих; В одежде, в пище, даже в поведенье, Умел он быть отважным в нужный миг И выносить суровые лишенья, И, чтоб рабом в стране рабов не стать, Решил он сам других порабощать. 54 Любовь к наживе и привычка к власти, Суровые опасности войны, Морские бури, грозные напасти, С которыми они сопряжены, В нем развили наклонности и страсти Такие, что обидчикам страшны. Он был хорошим другом, но, понятно, Знакомство с ним могло быть неприятно! 55 Эллады гордый дух таился в нем: С героями Колхиды несравненной Он мог бы плыть за золотым руном, Бесстрашный, беззаботный, дерзновенный. Он был строптив и выносил с трудом Позор отчизны попранной, презренной И скорбной. Человечеству в укор Он вымещал на всех ее позор. 56 Но ионийской тонкостью взыскательной Его прекрасный климат наделил Он как — то поневоле, бессознательно Картины, танцы, музыку любил, Он комнаты украсил очень тщательно И тайную отраду находил В прозрачности ручья, в цветах и травах И в прелестях природы величавых. 57 Но лучшие наклонности его В любви к прекрасной дочери, сказались; Они в душе пирата моего С ужасными делами сочетались Без этих чувств, пожалуй, ничего В нем не было гуманного: остались Одни лишь злые страсти — в гневе он Был, как Циклоп, безумьем ослеплен.