124 Но мне пора вам рассказать, друзья, Что вовсе не принцессы девы эти. (Я не люблю таинственности, я Не выношу манерности в поэте!) Итак, одна красавица моя Прислужница, как всякий мог заметить; Вторая — госпожа. Отец ее Живет уловом: каждому свое! 125 Он в юности был рыбаком отличным И, в сущности, остался рыбаком, Хотя иным уловом необычным Он занимался на море танком. Мы числим контрабанду неприличным Занятием, а грабежи — грехом. Но не понес за грех он наказанья, А накопил большое состоянье. 126 Улавливал он в сети и людей, Как Петр-апостол, — впрочем, скажем сразу, Немало он ловил и кораблей, Товарами груженных до отказу, Присваивал он грузы без затей, Не испытав раскаянья ни разу, Людей же отбирал, сортировал И на турецких рынках продавал. 127 Он был по крови грек, и дом красивый Имел на диком острове Циклад. И жил свободной жизнью и счастливой, Поскольку был достаточно богат. Не нам судить, читатель мой пытливый, В каких он прегрешеньях виноват, Но дом украсил он лепной работой, Картинами, резьбой и позолотой. 128 Имел он дочь — красавицу. За ней Приданого готовил он немало, Но дочь его Гайдэ красой своей Богатства блеск бесспорно затмевала. Как деревцо, в сиянье вешних дней Она светло и нежно расцветала И нескольким искателям в ответ Уже сказала ласковое «нет». 129 И вот, гуляя вечером однажды, Жуана на песке она нашла, Бессильного от голода и жажды. Конечно, нагота его могла Смутить девицу — это знает каждый, Но жалость разом все превозмогла. Нельзя ж, чтоб умер он, такой пригожий, И главное — с такою белой кожей!.. 130 Но просто взять его в отцовский дом, Она считала, будет ненадежно: Ведь в помещенье, занятом котом, Больных мышей лечить неосторожно, Старик владел практическим умом, И voоg[254] бы подсказал ему, возможно, Юнца гостеприимно подлечив, Его продать, поскольку он красив. 131 И вот она, служанки вняв совету (Служанкам девы любят доверять), Жуана отнесла в пещеру эту И там его решила посещать. Их жалость возрастала; дива нету: Ведь жалость — это божья благодать, Она — сказал апостол Павел здраво У райских врат на вход дает нам право! 132 Костер они в пещере развели, Насобирав поспешно и любовно Все, что на берег волны принесли, Обломки весел, мачты, доски, бревна. Во множестве здесь гибли корабли, И рухляди трухлявой, безусловно, По милости господней, так сказать, Хватило бы костров на двадцать пять. 133 Ему мехами ложе застелили; Гайдэ не пожалела ничего, Чтоб все возможные удобства были К услугам Дон-Жуана моего. Его вдобавок юбками накрыли И обещали навестить его С рассветом, принеся для угощенья Хлеб, кофе, яйца, рыбу и печенье. 134 Когда они укутали его, Заснул он сразу; так же непробудно Спят мертвецы, бог знает отчего: Наверно, просто им проснуться трудно. Не вспоминал Жуан мой ничего, И горе прошлых лет, довольно нудно В проклятых снах терзающее нас, Не жгло слезой его закрытых глаз. 135 Жуан мой спал, а дева наклонилась, Поправила подушки, отошла. Но оглянулась: ей вообразилось Он звал ее во сне. Она была Взволнована, и сердце в ней забилось. Сообразить красотка не смогла, Что имени ее, уж без сомненья, Еще не знал Жуан мой в то мгновенье. 136 Задумчиво пошла она домой И Зое очень строго приказала Молчать. И та отлично смысл простой Задумчивости этой разгадала. Она была — пойми, читатель мой, Двумя годами старше, что не мало, Когда познанье мы прямым путем Из рук природы — матери берем. 137 Застало утро нашего героя В пещере крепко спящим. И пока Ни солнца луч, блестевший за горою, Ни дальнее журчанье ручейка Не нарушали мирного покоя; Он отсыпался как бы за века Страданий (про такие же страданья Писал мой дед в своем «Повествованье). 138 Но сон Гайдэ был беспокоен — ей Сжимало грудь. Она вздыхала странно, Ей бредились обломки кораблей И, на песке простерты бездыханно, Тела красавцев. Девушке своей Она мешала спать и встала рано, Перебудив разноплеменных слуг, Ее капризный нрав бранивших вслух. вернуться

254

Ум, разум (греч.).