109 С усилием он попытался встать, Но тут же на колени опустился. Тревожным взором начал он искать Товарищей, с которыми сроднился, Но хладный страх объял его опять: Один лишь труп с ним рядом очутился, На берегу чужом, у хмурых скал, Казалось, погребенья он искал. 110 Заметив это вздувшееся тело, Жуан подумал, что узрел свой рок. В его глазах все сразу потемнело, Все поплыло — и скалы и песок; Рука, весло сжимая, помертвела, И, стройный, как весенний стебелек, Поник он вдруг, бессильный и безгласный, Как лилия увядшая, прекрасный. 111 Как долго он на берегу лежал, Не знал Жуан — он потерял сознанье И времени совсем не замечал: Сквозь тяжкие, но смутные страданья Он, пробиваясь к жизни, ощущал Биенье крови, пульса трепетанье, Мучительно томясь. За шагом шаг Смерть отступала, как разбитый враг. 112 Глаза открыл он и закрыл устало В недоуменье. Чудилось ему, Что лодку то качало, то бросало, И с ужасом он вспомнил — почему, И пожалел, что смерть не наступала. И вдруг над ним сквозь сон и полутьму Склонился лик прекрасный, как виденье. Лет восемнадцати, а то и менее. 113 Все ближе, ближе… Нежные уста, Казалось, оживляющим дыханьем Его согреть хотели; теплота Ее руки с заботливым вниманьем Касалась щек его, висков и рта С таким любовным, ласковым желаньем В нем снова жизнь и чувства воскресить, Что мой герой вздохнул — и начал жить. 114 Тогда его полунагое тело Плащом прикрыли, голову его Поникшую приподняли несмело; Жуан, еще не помня ничего, К ее щеке прижался, помертвелый, И, из кудрей питомца своего Рукою нежной влагу выжимая, Задумалась красавица, вздыхая. 115 Потом его в пещеру отнесла Она вдвоем с прислужницей своею. Хоть та постарше госпожи была, Но позадорней, да и посильнее. Костер она в пещере развела, И перед ним предстала, словно фея, Девица — или кем бы там она Ни оказалась, — девственно стройна. 116 На лбу ее монеты золотые Блестели меж каштановых кудрей, И две косы тяжелые, густые Почти касались пола. И стройней Была она и выше, чем другие; Какое — то величье было в ней, Какая — то надменность; всякий знает, Что госпоже надменность подобает. 117 Каштановыми были, я сказал, Ее густые волосы; но очи Черны как смерть; их мягко осенял Пушистый шелк ресниц темнее ночи. Когда прекрасный взор ее сверкал, Стрелы быстрей и молнии короче, Подумать каждый мог, ручаюсь я, Что на него бросается змея. 118 Лилейный лоб, румянец нежно — алый, Как небо на заре; капризный рот… Такие губки увидав, пожалуй, Любой о милых радостях вздохнет! Она красой, как статуя, сияла. А впрочем, присягну: искусство лжет, Что идеалы мраморные краше, Чем юные живые девы наши! 119 Я говорю вам это неспроста, Я даже под присягой утверждаю: Одной ирландской леди красота Увянет незамеченной, я знаю, Не оживив ни одного холста; И если злое время, все меняя, Морщинами сей лик избороздит, Ничья нам кисть его не сохранит! 120 Такою же была и эта фея; Хоть не испанским был ее наряд Попроще, но поярче, веселее. Испанки избегают, говорят, Материй ярких — хитрая затея! Но как они таинственно шуршат Баскинами и складками мантильи Веселые прелестницы Севильи! 121 Но наша дева в пестрые цвета Была с большим уменьем разодета. Все было ярко в ней — и красота, И золото, и камни — самоцветы. И кружевная тонкая фата, И поясок, и кольца, и браслеты, И туфельки цветные; но — ей-ей! Чулок на ножках не было у ней! 122 Костюм ее служанки был скромнее, Из пестрых тканей, более простых; Фата была, понятно, погрубее, И серебро монет в кудрях густых (Оно приданым числилось за нею, Как водится у девушек таких). Погуще, но короче были косы. Глаза живее, но чуть-чуть раскосы! 123 Они с изобретательным стараньем Кормили Дон-Жуана каждый час. Всем женщинам — пленительным созданьям Естественно заботиться о нас. Бульон какой — то с редкостным названьем Ему варили; уверяю вас: Таких бульонов даже в дни Ахилла С самим Гомером муза не варила!